Дверь распахнулась. Из квартиры в лицо хлынул мягкий свет, пахну́ло теплом и едва уловимой, нежной клубничной сладостью – её ароматом. В проёме в уютном домашнем платьице с плюшевыми мишками на карманах стояла Маша – стояла неловко, придерживаясь о дверной косяк, на одном лишь ребре забинтованной стопы, и солнечно улыбалась:
– Привет, а я уже думала спать ложиться…
– Привет! – ответил Алёша, чувствуя, что тает, как айсберг, заплывший в Гольфстрим.
Пасмурное утро показалось Алёше ясным – на подушке напротив лежало рыжее, взъерошенное солнышко и сонно улыбалось. Маша блаженно потянулась:
– Доброе утро, Лёшик.
– Доброе, – ответил он и укутал её плечи тёплым одеялом: – В комнате прохладно, не замёрзни.
– Наверное, отопление отключили. Ну и ну его! Мне с тобой тепло… – Она подвинулась ближе, прижалась доверчиво, щекоча шею мягкими кудряшками. Он обнял её и подумал:
«Ради этого и жить стоит».
В брюках, брошенных на полу, зазвонил телефон. Кто-то упрямо добивался Алёши, заставив его нехотя вынырнуть из-под одеяла. Это был Штальманн:
– Колосов, где тебя носит? Разрешения на прогулки, по-моему, никто не давал.
– Воскресенье же. Выходной.
– Да какая разница? Чтоб пулей вернулся на базу. Сегодня съёмки для музканала.
– Отложить никак нельзя?
– Колосов, ты что, зазвездиться успел? Не рановато? Короче, без разговоров, через два часа съёмки на базе, потом в студии. Опоздаешь, можешь не возвращаться. Надоело мне с тобой цацкаться!
– Понял, скоро буду, – буркнул Алёша и положил трубку.
Маша с сожалением вздохнула.
– Всё ясно, тебе надо ехать…
– Да.
– Подожди, я хоть кофе тебе сварю. – Забыв о порезанных ступнях, она сбросила с дивана ноги и, ойкнув, тут же откинулась назад.
– Ты зачем так неосторожно? Больно? – встревожился Алёша.
– Да ничего, – ответила она, – нормально. Дашь баллончик вот тот беленький, с лидокаином?
Он сел рядом и подал лекарство.
– Я и без кофе обойдусь, а вот как ты тут одна? Тебе лучше не вставать.
– Я всё равно не усижу и не улежу на месте, попрыгаю на левой.
– Особо не попрыгаешь. Может, твоей маме позвонить или давай я останусь?
– Нет, Алёш, не придумывай, – мотнула головой Маша, забираясь обратно под одеяло. – Брр, дубень какой… Нет, ты иди завоёвывай для меня мир. Я корыстная!
– Ужас. Я и не догадывался… Но без шуток, как ты будешь?
Она хихикнула:
– А я сейчас Катьку позову, подружку, – в квартире напротив живёт. Заняться ей совершенно нечем. Поручу ей меня.
– Точно?
– Ага, принеси телефон с кухни, пожалуйста. И носки надень, правда ведь холодно.
Алёша счастливо вздохнул: «Господи, как же это приятно, когда кто-то переживает, что ты, идиот, носок не надел и попросту можешь простудиться…» Натянув свитер и носки, он пошёл на кухню, уютную, изящную, как всё вокруг Маши. Щёлкнув кнопкой электрического чайника, он посмотрел на фотографию под магнитом на холодильнике – Маша и красивая женщина средних лет обнимали с двух сторон солидного пилота в форме – сразу ясно – семья. Алёша замер на секунду, пытаясь вспомнить, а есть ли у них с отцом общая фотография – хоть одна после того, как мамы не стало? Нет. Да и у него самого снимки только в школьном альбоме, на паспорт и на студенческий. Алёша усмехнулся: и ладно, зато за время конкурса количество фото компенсирует все годы детства.
– Алёш, ты где? – с детским нетерпением выкрикнула Маша.
– Иду.
Он сыпанул в фарфоровую чашку кофе, сахара не нашёл, залил кипятком и вернулся к Маше:
– Кофе в постель. Прости, банально. Но ни сахара, ни чая у тебя, похоже, нет. Один кефир.
– Мурр, – обрадовалась она. – Анка говорит, что лучшая диета – пластырь на рот, поэтому я еду́ покупаю редко, а сахар вообще не держу. А вот ты сейчас Катьку увидишь, не поверишь, что полгода назад она была танцовщицей – такой шарик!
– Её уволили?
– Глупый, – щёлкнула его пальчиком по носу Маша, – она беременная. Ой, сколько ты кофе кинул?
– Много?
– Да нет, нет. Всё замечательно. Спасибо, – с удовольствием соврала она и, нажав на номер быстрого набора в телефоне, весело скомандовала: – Катька, привет! Лёни нету? Хорошо! Требуешься ты! С пирожками, кнедликами, шанежками-шманежками – со всем, что Лёня ещё не схомячил. Срочно! Прям щас!
– Ну, похоже, ты не умрёшь с голоду. А то так же нельзя, – обрадовался Алёша и чмокнул Машу в щёку: – Пойду-ка умоюсь.
В розово-цветочной ванной он поразился количеству бутылочек и баночек на полках и перед зеркалом – целая выставка-продажа. Алёша вытерся махровым полотенцем, изумляясь, как Маша умудряется окружать себя всем мягким и нежным.
И вдруг из комнаты раздался голос, заставивший Алёшу вздрогнуть. Мужской. Бархатистый. Альт. Сердце заколотилось, а подсознание выплеснуло предчувствие опасности! И боли. Долгой, бесконечной. Боже! Там Маша! Одна! Он стремглав бросился из ванной.
Маша как ни в чём бывало сидела в одеяле, а рядом, упираясь руками в поясницу и выпятив круглый живот, стояла высокая молодая женщина в тёплом оранжевом халате. На журнальном столике красовался поднос с домашним печеньем и тарелка с котлетами.
– Где он?! – выкрикнул Алёша.
