Спустя полчаса она упала в объятия родителей, ужаснувшихся от состояния дочери. Мама собрала вещи и рассчиталась с квартирной хозяйкой, а Маша с отцом отправились в госпиталь. Там её уже ждал расчёт, прощальные поцелуи медсестёр, пара красивых коробок конфет и добрые пожелания пациентов. Маша не смогла зайти в пятую палату, чувствуя, что там снова расплачется. Они с папой заглянули к Дмитрию Иванычу, и Маша слушала их разговор вполуха, кивая невпопад.
Через шесть часов грузный «Боинг» приземлился в Шереметьево. Москва с трапа самолёта окатила морозом и колючим снегом в лицо. Рядом с надёжным, как скала, папой и ласковой мамой Маша почувствовала себя маленькой девочкой, которую незаслуженно обидели. Кто-то плохой. Ей не хотелось ничего – только оказаться в тепле и заснуть.
К вечеру в родительской квартире Машу сразила высокая температура, и она покорно сдалась простуде, суетливым заботам мамы и бабушки. Выжатая физически и эмоционально, Маша не желала никого видеть и ничего знать о том, что происходит за пределами её детской спальни и пухового одеяла. А ещё больше она хотела не проснуться, не думать снова, не мучиться от того, что неизменно приходило, стоило ей открыть глаза. Маше хотелось, чтобы болезнь сделала то, чего не сделал костёр, – выжгла её изнутри, не оставив ничего, и потому что бы ни делали мама и бабушка, врачи из «Скорой», температура под сорок возвращалась, и сбить её было практически невозможно.
Но ничто не может длиться вечно: ни болезнь, ни агония. Молодость здорового организма взяла своё. Несмотря на сумрак души, Маша стала поправляться.
В конце января она позвонила Анке:
– Я готова вернуться, если можно…
Через два часа она сидела в кабинете директора труппы так же, как полгода назад. Анка посмотрела на Машу критически:
– Тебя совсем не кормят, что ли?
Маша криво улыбнулась:
– Проблемы были с аппетитом.
– Ну, детка, в таком виде я тебя, конечно, ни на какую сцену не выпущу. У нас танцевальное шоу, а не показательные выступления Бухенвальда. – Анка покачала головой и усмехнулась: – Даже не верю, что я это говорю… Обычно наоборот всех на рис с овощами сажаю… А тебе скажу: ешь как следует. Это ж кошмар – синяя, как цыплёнок в гипермаркете.
– Хорошо, – кивнула Маша. – Буду есть.
– Надеюсь, твой талант вместе с подкожным жирком не испарился, – добавила Анка. – На репетицию приходи завтра, к восьми. Гонять буду больше, чем других. И не жалуйся. Не втянешься, не сможешь – распрощаемся.
– Я смогу, – сверкнула глазами Маша.
Летели недели, месяцы, но не проходило и дня, чтобы Алексей не думал о Маше, о том, что случилось, что было потом. Произошедшее с матерью заставило его взглянуть на всё под другим углом, попытаться найти объяснение поведению Маши в Залесской и честно признать, как хорошо ему было с Машей-Болтушкой. В тусклых больничных стенах она заполняла пространство искрящимся, добрым светом, как рыжее весеннее солнышко. Она делилась с Алёшей своей жизнью, которая будто при переливании крови по каплям всё больше насыщала его, лечила, возвращала к живым. А Маша таяла, бледнела и изнывала от усталости, но, несмотря на это, сияла, неизвестно откуда черпая силы, чтобы улыбаться завтра снова.
Алёша невероятно, с давящим чувством в груди скучал по Маше. То, что её больше не было рядом, казалось таким нелогичным, неправильным, что даже тело крутило, как от фантомных болей. Но как он мог мечтать о ней? Психопат, почти убийца. И вина изгрызала его изнутри, нашёптывая, что счастья он – сын своего отца – не достоин. Да, теперь он был именно в том месте, где должен был быть, – жалкий калека, которому довелось погреться в тепле чужой заботы, безбилетник, вовремя ссаженный кондуктором. Ежевечерне Алексей читал молитвы о прощении грехов, хоть в прощение это и не верил.
Постепенно его занятия обрели другой оттенок – он всё больше тренировался не из ненависти к отцу, как было совсем недавно, а из благодарности – чувствуя себя обязанным Маше, далёкой, утраченной, отчаянно желая, чтобы её бессонные ночи, силы, вложенные в него, не пропали даром. И дело пошло лучше. К тому же отец, как обещал, переоборудовал столовую в спортивный зал, поставив в углу обычную кровать.
По просьбе сына Михаил Иванович нанял другого доктора, восстанавливающего при помощи суставной гимнастики, дыхательных практик и прочего. Врач, Константин Павлович, Костя был достаточно молод, подтянут и оптимистичен. С приходом Кости Алёшины старания наконец стали приносить пользу.
Он и теперь не давал себе продыху. Иногда, казалось, стоит сделать ещё одно движение, и швы треснут, собранное из кусков тело вновь разлетится. Алёше хотелось упасть на пол и не шевелиться, но он вставал снова – упрямый Ванька-встанька.
В начале апреля с подлокотными костылями в обеих руках Алёша вышел в сад. Солнце уже клонилось к вечеру, кружили пчёлы над разбуянившимися бело-розовым цветом абрикосами, жёлтыми фонтанами цветов рассыпался перед домом какой-то куст.
