После лекции я стал быстро собирать свои бумаги, чтобы не упустить Хельгу. Но мне помешал Гюнтер, который увлек меня в свой кабинет, где восхитился моей новой идеей, захотел вместе работать над тем, что я уже открыл, и повторил свое предложение трудиться на его кафедре. Я отнекивался, не находя понятного для него повода отказаться, он настаивал, и, чтобы не превращать время в пустые слова, я согласился подумать, пообещав точно определиться перед началом своей последней лекции. Гюнтер обрадовался, лукаво улыбнулся и отпустил меня.
Ее не было уже ни в аудитории, ни в холле университета, ни на крыльце, где курили и болтали студенты. Ее не было, но на крыльце меня ждал Дардан. Заметив меня, он резко приблизил ко мне свое крепкое невысокое тело:
– Дим, я хочу поговорить.
«Не нашел ее, так хоть поговорю о ней», – подумал я и сказал:
– Слушаю, Дардан.
Интересно, продолжит ли Гюнтер звать меня на работу, когда узнает, что русскому преподавателю разбил лицо албанский студент, мечтающий о немецкой девушке, размышлял я, слушая, как Дардан, противно двигая ртом, предлагает мне отказаться от Хельги, не смотреть в ее сторону и обещает жестоко наказать, если… Он никак не мог сформулировать, что со мной сделает, и все прыгал вокруг на своих пустых угрозах.
Наученный еще в юности, я знал, что, когда так много говорят, появляется шанс подготовиться. А еще я понимал, что любые аргументы в таких дискуссиях бессмысленны, поэтому прикидывал, как разожму кисть левой руки, выпущу из нее портфель, который шлепнется на мостовую, отвлекая внимание соперника, и тут правой я нанесу ему апперкот в челюсть. Но он вдруг выдохся, и теперь мы молча смотрели в глаза друг другу. Нарастающая в немигающих глазах резь провоцировала меня моргнуть, и, чтобы не проиграть это сражение на взглядах, я быстро сказал:
– Ты плохо знаешь Хельгу. Тебе она никогда не даст, можешь расслабиться, – повернулся и не торопясь, давая ему шанс догнать меня и нарваться на апперкот, пошел по улице.
Но догонять он не стал, только крикнул что-то в спину на своем языке, незнание которого позволило мне с достоинством удалиться. Я прогулялся по весеннему теплому городу, из молодой зелени которого уже брызгали белые, синие, розовые цветы, зашел в магазин игрушек и долго разглядывал там вертящиеся вокруг своей оси деревянные карусели, катавшие на себе зверей и гномов. А потом купил две бутылки пива, красные хрустящие сосиски в теплом хлебе, смазанные сладковатой европейской горчицей, и пошел искать ее башню. Я знал только, что она, как и все остальные, нанизана на сторожевую стену, но в какой части города прячется, представлял плохо. И тогда, как в лабиринте, я пошел наугад вдоль незнакомой стены, иногда обходя прижавшиеся к ней современные дома. Рано или поздно я должен был наткнуться на эту маленькую башню, а торопиться мне было некуда.
Ее башня оказалась сорок первой, на двери висел замок. Я бросил на землю портфель и сел на него, прислонившись спиной к дереву. Открыл бутылку, сделал глоток. Пьют ли немецкие преподаватели пиво в зарослях у старых башен, сидя на портфеле со своими лекциями? Может, этим мы и отличаемся…
Она пришла минут через двадцать. Села в своих светло-голубых джинсах прямо на землю, прислонившись к моему дереву. Я открыл вторую бутылку пива, протянул ей. Некоторое время мы молчали, а потом я сказал:
– Без тебя я перестаю существовать…
Она погладила меня по правой ладони, потом поднесла ее ко рту и стала целовать. Я целовал ее в голову, распугивая теплый запах волос, в нежную кожу виска, куда-то в лицо, которое было влажным от слез. Потом мы очутились на втором этаже, и я срывал с нее короткую кожаную куртку, легкую рубашку и чувствовал ее прохладные руки на своем освобождающемся от одежды теле.
Следующие три дня мы делали вид, что ходим в кафе, покупаем какую-то еду в магазинах рядом с моей квартирой, гуляем по старому городу, а на самом деле плавились в сумасшедшей страсти, которая делала мутным наше сознание и влажными наши глаза. Иногда мы ненадолго выныривали из этого состояния посмотреть, на месте ли еще окружающий нас мир, и ныряли обратно в свое неожиданное счастье.
На мою очередную лекцию мы пришли вместе, и по нашим лицам, подсвеченным особенной радостью, не трудно было понять, что с нами происходит. Дардан делал зверское лицо, Билл презрительно на нас не смотрел, а мы жили в каком-то другом измерении, и я несколько раз терял свою лекционную мысль и делал долгие, непозволительные для преподавателя паузы, пытаясь вспомнить что-нибудь, кроме нее.
После занятий Дардан кричал в соседней пивной в лицо Биллу, что он подкараулит и изуродует меня, и тогда все поймут…
– Все поймут, что ты, дурак, – невозмутимо отвечал ему Билл, развалившись на диване.
– Это почему?! – возмущался Дардан.
– Потому, что ей ты этим ничего не докажешь, да и неизвестно, кто кого изуродует…
– Да я…
– А тебя в лучшем случае могут выкинуть из Германии. Ты же не Бату, у которого здесь гражданство в третьем поколении, – Билл посмотрел на приятеля, – и поедешь к себе на родину!
– И что делать тогда?