– Да все просто. Надо этих любовников поссорить, чтобы они друг друга возненавидели. А обиженные женщины много глупостей делают, впрочем, как и мужчины. Тогда и мы свое получим.
– Легко сказать, – протянул Дардан, – как их сейчас поссоришь? Ты их лица видел?
– Ты мне веришь?! – Билл резко наклонился в сторону Дардана, который от неожиданности даже откинулся на стуле.
– Конечно, Билл…
– Тогда слушай! Для начала надо за ними последить, узнать, где гуляют, где встречаются, а там зацепимся за что-нибудь. Найдется у тебя пара друзей, которые за ними походить смогут?
– Найдется.
– Только поумней подбери, мне нужны детали.
Чем ближе к концу подходила моя командировка, тем чаще прорастало во мне подленькое чувство: а не остаться ли? Я сидел в маленькой кофейне, нависавшей своими балконами над течением реки, и смотрел через окно, как туристическая семья кормит с моста быстрых чаек. Вот так и остаются на чужбине, остаются там, где признают, где больше платят, где на месяц раньше наступает весна, я кивнул официантке, которая принесла мне большой кусок торта с вишенкой на макушке. Или отправляют сюда учиться своих детей, чтобы те никогда не вернулись в свою страну, строят и покупают дома, открывают счета и считают себя национальной элитой. Мне с юности казалось, что элита те, кто первыми погибает за свою страну, а не прячется в хорошей жизни за проливом у ее же врагов. А еще, я оторвал край длинного бумажного пакетика и всыпал в кофе белую струйку сахара, многие из тех, кто убеждает себя, что бежит от нравов серого быдла, на самом деле это быдло и есть, только чуть отшлифованное деньгами.
Я расплатился и вышел на улицу. Я знал, что Хельга ждет меня в башне. По дороге я купил бутылку красного вина и цветы и теперь нес в руках ярко-розовые, распускающиеся головки пионов. Мне оставалось прочитать всего одну лекцию, и у нас почти не было времени, чтобы придумать, как будут жить на расстоянии наши отношения.
Дверь в башню оказалась не заперта, внутри горел свет. Хельги на первом этаже не было, и я поднялся наверх. Она сидела на матрасе, обхватив руками прижатые к подбородку колени, уткнув в них заплаканное, опухшее лицо. Я никогда не видел ее такой: вино и цветы гирями повисли на моих руках.
– Что случилось?
– Зачем ты это сделал?
– Что сделал?
Она кивнула на валявшийся семейный альбом, который я узнал только по коричневой кожаной обложке. Он лежал как выпотрошенная таксидермистом шкурка несчастного животного. Все внутренности – фотографии, письма, старые открытки – были вырваны.
– Ты выпотрошил мою душу и сжег ее…
Я заметил на полу кучку пепла и чуть зажаренные огнем доски. В руках Хельга вертела фотографию. Я пригляделся и узнал ту самую единственную фотографию ее прадеда, когда-то воевавшего против моей страны. Вместо головы была дыра в форме неровной пятиконечной звезды.
– Хельга, неужели ты думаешь…
– Да, да, – она закричала диким задыхающимся голосом, – все это сделал ты! Чтобы отомстить мне, моим предкам, моей стране! Ты, человек, которому я доверила самое родное! – Слезы катились по ее щекам, проваливаясь в кричащий рот, который еще вчера нежно целовал меня. – Только у тебя был ключ от моей башни! – Она зарыдала и повалилась на матрас, издавая гортанные, всхлипывающие звуки.
Мое тихое европейское счастье оборвалось. Я сел на край матраса, продолжая держать в руках красное вино и розовые пионы. Я чувствовал, что утешать Хельгу сейчас бесполезно, она находилась в состоянии безумия эмоций. Я просто решил остаться рядом с ней. Я достал из кармана маленький складной ножик, вынул из него штопор, вытащил из бутылки пробку и сделал три глотка.
В таких стрессовых ситуациях сознание часто срабатывает непредсказуемо и вытаскивает на поверхность мысли, напрямую не касающиеся происходящего. И сейчас, сидя на матрасе рядом с рыдающей любимой женщиной, я думал почему-то про ее мать-лесбиянку. Хельга рассказывала, что после смерти отца мать сменила свою сексуальную ориентацию, заявив, что никогда не была счастлива с мужчинами. Хельга, уже получавшая удовольствие от внимания мальчиков, не могла ее понять. Ей все казалось, что мама просто мстит папе за то, что он умер, мстит за свое несчастье и одиночество. И чем больше узнавала Хельга про этот чужой мир странных отношений, в который погрузилась ее мать, тем больше убеждалась, что в нем почти всегда живут обиженные, закомплексованные, обделенные естественными человеческими радостями люди.