А еще я думал про Европу, про это удивительное место, которое омывают два океана и десяток морей, где между гор плавают чистые озера, где достигла своего пика современная человеческая цивилизация. Я вспоминал, какая страшная история у этого милого притихшего пока континента, с какой яростью эти просвещенные толерантные люди сжигали на кострах тех, кто открывал им что-то новое и был непонятен, как изощренно они пытали своих же соотечественников и единоверцев, как бились в кровавых междоусобицах разновеликие короли, столетиями двигавшие кривые европейские границы, и еще о том, что именно здесь, в Европе, зародились и рванули две самые страшные человеческие войны. Но именно эти, не утихавшие веками, мощные страсти и вынянчили великую европейскую культуру: улыбки рафаэлевских мадонн, живущих среди нас литературных героев, музыку, раздвигающую границы сознания, удивительные храмы, плывущие над готическими городами. И мне не верилось, что создавшие все это европейцы вдруг превратятся навсегда в бесполое, безвкусное желе, потерявшее способность к сильным эмоциях и новым открытиям.
Хельга по-прежнему всхлипывала за моей спиной, а я думал о всякой ерунде. Я повернулся, погладил ее по плечу. Она дернулась и отодвинулась от меня.
– Хельга, я понимаю, ты сейчас не способна что-то анализировать. Но попробуй понять главное: я не касался твоего альбома! Нас пытаются поссорить, заставить ненавидеть друг друга. Неужели мы позволим втянуть себя в эту глупость… – Я притронулся к ее ноге.
Она вскочила, как от удара электрошока:
– Глупость?! Для тебя это глупость?! – Она схватила кожу альбома и трясла ей над моей головой. – Вся моя жизнь для тебя глупость?!
– Хельга…
– Убирайся! Уходи, я не могу тебя видеть! Слышишь, я физически не могу тебя видеть! Я почти слепну, глядя на тебя!
Я встал, достал из кармана ключи от башни и положил их рядом с пионами на сморщенный, как от боли, плед…
На следующий день, за час до начала своей последней лекции, я пришел к Гюнтеру. Я собирался подробно рассказать ему, почему не смогу остаться, хотя и понимал, что непросто будет объяснить другому то, что не всегда можешь осознать и сам. Но говорить ничего не пришлось: посмотрев в мои глаза, Гюнтер даже не стал меня уговаривать, сказал только:
– Мы же не порвем наших отношений, Дим?
– Не порвем, Гюнтер, – ответил я, и мы обнялись, а его усы щекотнули мою левую щеку.
Перед началом лекции, на которую она не пришла, Гюнтер сказал про меня несколько приятных слов и посожалел, что я не остаюсь работать в университете. А я стоял рядом с ним, сооружая на лице улыбку, и смотрел, как наслаждаются моим состоянием Билл и его приятели. У меня не было никаких улик против них, никаких доказательств, я не знал, как они нас выследили, как вскрыли замок в башне и нашли альбом…
Моя последняя лекция сжалась до пятнадцати минут, я просто прощался со своими студентами. Мне похлопали, а потом несколько человек подошли и попросили контакты. Поздно вечером у меня был самолет из Мюнхена, до которого оставалось одиннадцать часов…
– Вот видишь, Дардан, мог ты уехать на родину, а уедет этот русский. – Билл сидел на угловом диване в баре рядом с университетом и, потягивая чистый виски, снисходительно троллил своих приятелей.
– Да, – соглашался Дардан, – тонко ты все придумал! Она его никогда не простит!
– Правильно, – Билл закинул ногу на ногу, – ни его, ни Россию эту. Она сейчас одна, ей больно, душа ее порвана. А потом, когда боль чуть утихнет, ей будет еще и очень одиноко. Вот тут мы ее и развлечем.
Они захохотали.
К барной стойке подошел высокий парень, заказал себе бокал вина и уселся на вертящееся кресло. Он пил не торопясь, глядя куда-то сквозь пузатые и вытянутые бутылки, выстроившиеся на полках за барной стойкой. Легонько стукнув пустым бокалом о деревянную поверхность, он повернулся к залу и заметил своих сокурсников. Подумал немного, потом поднялся и направился к их столику.
– Привет, Фернан. Виски будешь? – Билл показал на бутылку с черной этикеткой.
– Нет. – Фернан покривился. – Хельга в больнице.
– Как?! – взвился Дардан.
– Спокойно, – удержал его Билл, – и что с ней?
– Не знаю, какой-то приступ. Гюнтер к ней поехал. – Фернан повернулся и пошел к выходу.
– Чего ты задергался? – Американец несильно стукнул Дардана кулаком в плечо. – Расслабься.
– Что с ней могло случиться?
– Истерика бабская какая-нибудь. Чем ей сейчас хуже, тем нам потом будет лучше! – Билл потянулся за бутылкой, налил себе два глотка и залпом выпил. – А знаете что, – он наклонился над столом, – давайте ее навестим?
Гюнтер разговаривал с врачом в больничном холле, когда заметил своих студентов у стойки регистратуры. Дождался, пока один из них увидит его, и махнул рукой.
– Это мои студенты, – пояснил он доктору, – они учатся вместе с Хельгой.
Врач пожал руки молодым людям:
– Навестить пришли? Это хорошо. Позитивные эмоции ей сейчас не помешают. – Он внимательно посмотрел на букет ярко-желтых роз, который держал Билл. – Только посещение короткое: проведали, и все.
– А что с ней, доктор? – Билл сделал заботливое лицо.