Маша сидела за праздничным столом как памятник. Ничего не ела, не пила, не участвовала в разговоре. В половине третьего она попросила Игоря вызвать ей такси, наотрез отказавшись оставаться. И не потому, что случайно услышала, как бабка Игоря шипела в кухне: за детдомовскими глаз да глаз, и шкатулку с золотом снохе надо убрать подальше. На что та – мать Игоря – с хохотком призналась, что давно уже все прибрала.
Нет, не поэтому. Ей просто не понравилось в этой семье. На детдомовской кухне было уютнее и милее, хотя таких кулинарных изысков, конечно же, там никогда не подавали.
Игорь вызвал такси и сам поехал вместе с ней. Но все его попытки остаться у нее Маша пресекла мгновенно.
– Если хочешь, чтобы я с тобой общалась, прекрати, – уклонилась она от его губ, когда он полез целоваться. – Уезжай…
Он уехал, но взялся через день к ней наведываться и просить пироги. Она была и рада и нет. С одной стороны, не одна – не так жутко. Танька взялась приходить к ней во сне почти каждую ночь, и не всегда в том виде, в котором пребывала при жизни.
С другой стороны, визиты Игоря имели намерения, и это Машу напрягало.
Вчера вечером она вызвала его на откровенный разговор и призналась, что слышала шипение бабки в новогоднюю ночь и ответ его матери тоже.
– А что ты хотела, Машка? – Игорь задрал брови под длинную челку. – У них уже сложился стереотип: все дети из детдома воры и преступники. Разве их разубедить? Я и не пытаюсь. Тем более подруга твоя вон что натворила!
– А что она натворила, Игорь?
Маша решила уточнить. Мало ли! Может, Танька при жизни что-то выболтала или завербовала его в сообщники, раз с ней самой не вышло. Почему не попробовать с Игорем?
– Так что она натворила, Игорь? – повторила она вопрос, сидя в кухне напротив него за кружкой какао.
– А я знаю! – возмутился он, мотнув головой, чтобы согнать с глаз челку.
– Тогда почему ты так сказал?
– Что? – Его глаза цвета прелой листвы изобразили недоумение.
– Она вон что натворила, – повторила Маша, исподлобья рассматривая охранника торгового центра. – Что именно?
– Маш, я не знаю, – ответил он вполне искренне. – Просто… Раз это с ней случилось, значит, она влезла не туда, куда надо. Или затеяла какую-то гадость и поплатилась за это. Разве ты ее не знала?
Маша отлично знала, на что была способна Таня. Более того, она знала, почему та погибла: Татьяна не все, но что-то рассказывала ей, но вдруг ей сделалось за нее обидно. И за всех детдомовских ребят и девчат со сложной судьбой, в которой они совсем не были виноваты. Так карты сложились.
Маше захотелось поупрямиться, и она принялась оспаривать репутацию Татьяны. Даже вспомнила давнюю историю, когда Таня помогла ей выбраться из грязного ручья с осклизлыми краями.
– Я никак не могла. Скользила и падала. Поднималась и снова падала, – вспоминала она со слезами. – А Таня протянула мне руку и вытащила.
О том, что именно Таня ее туда и столкнула, Маша не стала рассказывать, но Игорь о чем-то таком догадался и долго недоверчиво хмыкал. Потом, допив свой чай, начал прощаться, взяв с нее обещание попробовать все же приготовить пироги.
Пирогов не будет, поняла Маша, рассматривая комок серого теста, не увеличившегося за полтора часа в объеме ни на сколько. Она обернула его пищевой пленкой и отправила в ведро. Ушла с телефоном в комнату, забралась с ногами в угол кровати и набрала Игоря.
– Не приходи сегодня, не стоит, – проговорила Маша, забыв поздороваться.
– Почему? – сразу сник Игорек.
– Пирогов не будет. Не получилось тесто. И еще… – Она покусала губы. – Я хочу побыть одна.
– Не боишься привидений! – присвистнул Игорек. – Уже не боишься?
– Пока не знаю. До ночи еще далеко, – не стала врать Маша.
– А то смотри. Я могу и на ночь…
– Не можешь. Не можешь, Игорек, – оборвала она его на полуслове. – Все. Пока. Завтра на работе увидимся.
Игорек промямлил что-то о чудовищной людской неблагодарности, буркнул «пока» и отключился. Маша прикрыла глаза и просидела в полной тишине больше часа. Страх будто и был, но как-то сделался жиже. И Танькино обезображенное лицо больше не висело перед глазами. Даже захотелось выйти на улицу и прогуляться под снегом, засыпающим город вторые сутки.
Сползая с кровати, она случайно задела телефон, тот упал на пол и тут же зазвонил. Номер был подавлен. Она покосилась на старый будильник: половина восьмого вечера. Никто в мире не мог ей позвонить в это время, тем более с номера, который не определялся. Телефоны сотрудников полиции, с которыми ей пришлось общаться в последние дни, она вбила в телефонную память, чтобы они всегда были под рукой. И когда ей звонили, на дисплее появлялись фамилии, а не отвратительная надпись: «номер подавлен».
Звонки прекратились, но лишь для того, чтобы раздастся вновь. И снова, и снова. Ей не следовало отвечать, она это понимала. Нормальный человек не станет шифроваться. Но Маша все равно зачем-то взяла в руки телефон, провела по зеленой трубке кончиком пальца и хрипло произнесла:
– Я слушаю…
И тут же один из ее ночных кошмаров обрел реальность, зазвучав надломленным голосом ее покойной подруги Тани.
