Это не должно было ее задеть — но задело. Почему-то она думала, что все видя Эндрю таким, каким видит его она. Сама мысль о том, что он может показаться кому-то скучным, никогда не приходила Элспет в голову. Естественно, она ничего не рассказала Эндрю. Лежа в ту ночь без сна, она туго свернула это воспоминание и запрятала поглубже, говоря себе, что это была проверка веры, небольшое испытание, посланное Господом. И все же — она помнила эти слова, и что-то внутри нее приобрело самостоятельность и стало наблюдать со стороны.
Бомбей потряс. Столпотворение носильщиков в гавани Аполлона, сотни попрошаек, цепляющихся за края ее белого платья, печной жар и чужеродные запахи — все это словно ударило ее по лицу грязной черной рукой. Следуя за Эндрю в самую гущу, где улицы сужались в вонючие закоулки, она сначала подумала, что сейчас лишится чувств, — и затем лишилась чувств, свалившись прямо посреди толпы. Пришла в себя она уже в грязном дворике, который на последующие тридцать лет стал ее домом.
Долгое время она существовала в состоянии отстраненного оживления, целиком и полностью вверив себя Эндрю. Она следовала за ним в каждой мысли и каждом действии, механически ведя домашнее хозяйство согласно его инструкциям. Насколько это было возможно, она оградилась от кошмарного места, в котором жила, удерживая его на расстоянии вытянутой руки, как грязный коврик, который несла прачке.
Когда она почувствовала, что беременна, Эндрю смягчился и позволил ей взять служанку. Пожилая женщина помогала ей с готовкой и мела пол в импровизированной церкви, у дверей которой Эндрю стоял каждое воскресенье, готовый поприветствовать паству, каковой еще предстояло материализоваться. По ночам Элспет утешала себя воспоминаниями о серых холмах и белых лицах. Мысли о Малкольме Джонстоне и высоких стеклянных банках с миниатюрным ароматизированным мылом нередко возникали в ее голове, принося с собой болезненные тихие слезы.
Рождение Дункана было непростым. Она чуть не умерла в душной палате и, хотя Эндрю жаждал видеть ее за работой в миссии, провела в женской больнице еще два месяца, восстанавливая силы. Ее койка была на верхнем этаже у окна. Элспет вяло укачивала ребенка и глядела на уличную жизнь, текущую внизу. Возможно, именно благодаря этой ангельской дистанции, этому чувству парения над наблюдаемым миром она впервые смогла полюбить Индию. Она смотрела на людей, занятых своими делами, продающих и покупающих, готовящих еду, просящих милостыню, стирающих, присаживающихся на корточки возле канавы, чтобы почистить зубы, и в конце концов обнаружила в Фолкленд-роуд нечто более сложное, чем сплошной массив неспасенного человечества. День за днем она смотрела все более пристально; видела, как люди переносят упаковки чайных стаканов, лотки с кирпичами, кипы картона, божков из папье-маше и трупы, усыпанные цветами. Элспет начала восхищаться тем, как насыщен этот мир, как он наполнен вещами, в которых она ничего не понимает.
Когда она выздоровела, Эндрю был вне себя от радости. Она отдалась работе в миссии с новым рвением и впервые попыталась подружиться с людьми, среди которых она жила. Теперь она чувствовала, что искренне любит Эндрю за то, что привез ее сюда, и он отвечал ей тем, что брал с собой бродить по трущобам в поисках новообращенных.
— Что я, человек из далекой Шотландии, намереваюсь сделать? Всего лишь поднять вас! Всего лишь взять вас за руки и показать вам пуп.! Всего лишь облагородить ваши сердца, вдыхая в них тот нравственный стержень, который лежит в основе шотландского характера! Я торжественно клянусь в этом! Я буду жить среди вас, как пример праведности. Если вы придете в мою церковь, то, когда вы вернетесь в свой мир, о вас скажут: он — хороший человек, она — хорошая женщина…
Иногда прохожие останавливались и слушали. Гораздо чаще они проходили мимо. Эндрю говорил на английском, и поэтому его послание оставалось непонятным для большинства тех, до кого он пытался достучаться. Элспет часто говорила об этом, но он отказывался учить язык, не говоря уж о том, чтобы проповедовать на нем. Эндрю объяснял это тем, что английский язык обладает природным нравственным характером, что он — сам по себе уже путь к Богу. Она спросила, что он делал среди ассамских племен, и Эндрю ответил, что, разумеется, немного научился их языку, но основное время уделял обучению их английскому. Английский и Христос, Христос и английский. Неразделимы.
