Элспет не примкнула к ним, еще нет. Все это было слишком далеко от нее, от всего, что она знала до сих пор. Простые беленые стены — и затейливая резьба. Умеренность во всем — и радостное изобилие. Она пряталась от Эндрю точно так же, как он прятался от нее, и, пока они хранили это статическое равновесие, не в силах окончательно сбежать друг от друга, миссия увядала. Неофиты постепенно возвращались к старым привычкам или были поглощены более динамичными трущобными церквями — баптистами или американским лютеранским пастором, который обосновался на Грант-роуд. Затем началась война, и пришло известие о том, что Кеннет и Дункан отправились добровольцами на фронт.
Какое-то время они с Эндрю молились вместе; спали они давно уже порознь. Элспет проводила вечера в кругах теософов и других страждущих, медитируя на войска, пытаясь построить психический щит над теми, кого любила. Она узнавала о войне ужасные вещи: что немцы — слуги Владык Темного Лица, непримиримые противники истины; что мертвый милитарист Бисмарк закопал магнетические талисманы на своих границах.
Две телеграммы пришли почти одновременно. Кеннет убит под Ипром, Дункан — под Лоосом. Ее поддерживала только мысль о реинкарнации. Кто-то указал ей на «Жизни Алкиона» мистера Ледбитера[123], с его списком воплощений — известные жизни, переплетенные по всему космосу, за сорок тысяч лет до Рождества Христова и до нынешних дней. Сидя в гостиной за столом, на котором лежали две телеграммы, она поняла, что больше ничего не боится, и рассказала Эндрю, во что верит.
Эндрю пришел в ужас. Он заявил, что ее соблазнил Сатана. Они больше не муж и жена. Тем же вечером он привез во двор лотки с кирпичами, закатал рукава рубашки и начал строить стену.
Задача стены была удержать его внутри, при этом удерживая ее снаружи. Никто этого не мог понять. Шлепая кирпич на кирпич, он чувствовал себя последним человеком на Земле. Волна скверны поглотила даже его жену. Даже Элспет.
О, Боже.
Это кара за все его падения. Все прежние стены. Ни одна из них не понадобилась бы, если бы он не падал так низко и так часто. Что видела в нем остальная часть мира, он не знал и не интересовался этим. Значение имело только то, что видел в нем Бог, и он знал, каким должен казаться этому огромному голубому глазу. Прохудившееся ведро. Дырявый кожаный мешок.
Какое-то время он думал о том, чтобы уложить кирпичи по квадрату. Сделать гробницу. Закрыть в ней себя. До этого не дошло. Отчаяние запрещено Господом. Поэтому он построил стену до уровня глаз, перенес остатки своих вещей на чердак над церковью и начал наблюдать, как Элспет постепенно опускается до уровня этих обезьян.
На стороне Элспет приходили и уходили люди. Эндрю тайком наблюдал за ними — из окна верхнего этажа или встав на цыпочки за стеной. Они всегда приходили компаниями, эти теософы. Казалось, что им непременно нужно сбиться в стаю. Несмотря на то что раз за разом появлялись одни и те же лица, они делали это под разными знаменами. Дочери Индии, орден Восходящего Солнца, Подготовительная лига целителей, Лига молельщиков, Братство искусств. Столько надувательства. Столько неразберихи. Мужчины и женщины, индийцы и европейцы, перемешанные без разбора. Он не понимал, как Элспет все это терпит.
В нем никогда не было места для неопределенности. Гордиться тут было нечем. Он считал это признаком собственной слабости и недостаточной веры. Имена Сомнения были ему хорошо известны. Слишком хорошо. Они наверняка были делом рук дьявола. Они звались так: отсутствие меры. Кровосмешение. Были и другие имена Сомнения.
И когда он упал, то рухнул с большой высоты.
