И муж, и гостья воззрились на молодую даму крайне неодобрительно. Если совершила такой промах, молчи о нем. Но Иван Федорович пребывал в полном восторге. Оба из Малороссии, они хоть и обзавелись приличными парами, а все тянулись к родному и понятному.
– И вот вообразите, мужички не платят налоги и твердят: де, из казны помощи ни копейки не дошло, а бурмистры продали хлеб на корню. Крестьян плетьми, до восьмидесятилетних стариков. Ни Уголовной палаты, ни Сената на чинуш нет. А у меня дивизия там. Я вообще не знаю, кто у нас в тюрьмах сидит? Они с какой стороны виноваты? Все по оговору приказных, без допроса и следствия.
Александр Христофорович молчал и морщился. Знакомо, знакомо.
– Я донес Его Императорскому Величеству, что, по совести, чиновники законы через хер бросают. Ой, простите, дамы.
«И хером же подписывают», – согласился Бенкендорф.
– Что они – главная причина возмущению. Несчастных моих из застенка вывели, денег опять посулили. Но я в глубоком сомнении, дошли ли те копейки.
– Тут нам и разрешили пожениться, – вставила госпожа Паскевич. Ее тоже звали Елизаветой, но муж перенял домашнее Зи-зи.
Да уж, в награду генерал получил целый воз московской родни. Что почетно. Вошел в число. Поднял фамилию не только подвигами на поле брани, но и высокими семейными узами. Укрепился. Чего до наполеоновского разорения ему бы не позволили. Стой в передней, подавай шляпы.
– Так тем дело не кончилось, – посмеивался Иван Федорович. – Серденько мое, будь ласка, скажи, а на второе у тоби не галушки?
Елизавета Андреевна простодушно разулыбалась и подтвердила догадку гостя.
– З творогом? – ахал он. – И з вишнями? Сокровище! Не жена – клад.
Его собственная супруга начинала дуться. Было заметно, что она не готова уделять пище того значения, которое ей по грубости и вульгарности предают мужчины. Но соловья баснями не кормят.
– И вот только мне дали 2-ю гвардейскую дивизию, – жаловался Паскевич, уписывая вареные пирожки, – как новое дело. Теперь под Гжатском казенные мужики задурили. Я и так и сяк. Если бы не высочайшее благоволение, меня бы тамошние чиновники самого в затвор посадили. Осталась бы ты у меня тюремной жинкой, – обернулся он к супруге.
Та поморщилась. Было видно, что и простонародные привычки, и служебные неурядицы Ивана Федоровича ей неприятны. Хочется чего-то большего. Сложного, умного, высокого.
При одном взгляде на госпожу Паскевич становилось ясно: от таких дам не требуют красоты. В них живет иное, что минутами мелькает в чудных глубоких глазах, в складке губ, в оборванной фразе.
Елизавете Андреевне не понравилось, что муж так внимательно слушал это маленькое чудовище. И на его лице проскальзывало понимание. Глубокая удовлетворенность беседой. В которой сам Иван Федорович почти не принял участия. Оказывается, их занимала судьба национальной литературы. Вот новость!
– Удивительно то равнодушие, которое молодые авторы встречают в Петербурге, при дворе, – рассуждала Зи-зи. – Иной и очень одарен. Больше Байрона…
«Хватила. Кто? Где?»
– … но принимать его всерьез не станут. Заранее скучен.
– В столице аристократия читает на четырех-пяти языках, – извиняющимся тоном пояснил Шурка. – Она знакомится с европейскими новинками в оригинале.
– И потому не думает о своих, – подтвердила госпожа Паскевич. – Между тем мы никуда не двинемся в области языка, если писатели не будут…
Тут Елизавете Андреевне стала досадна собственная непросвещенность, и она, извинившись, пошла проведать, скоро ли десерт.
– Но вы не можете отрицать, что среди молодых офицеров, чиновников и даже людей третьего сословия многие не просто читают наших, а даже как бы с азартом, – услышала хозяйка голос мужа, вновь входя в гостиную. – Составляются партии. Эти за одного писаку, те за другого. Хорошо побоищ не устраивают. Чтят своих кумиров святей икон.
– Как вы это сказали: «писаку»? – расстроилась госпожа Паскевич. – У меня двоюродный брат тоже пишет. Но назвать его «писакой»…
Тут все и открылось. Вот откуда болезненная страсть. Обиды. Жалобы.
– Ну, сочинитель, – горячился Шурка. Он тоже незаметно для себя вошел в раж. – Знаете, почему Карамзин взялся за историю? И бросил писать просто так, на ветер? Мне вдовствующая императрица рассказывала. Его поклонники придумали целый катехизис: «Да не будет у тебя иного кумира, кроме автора “Бедной Лизы”». Николай Михайлович пришел в ужас, что им Бога заменяют, и отказался. От всего.
– Может, зря? – Зи-зи явно была в своей тарелке.
«Нет, не зря, – подумала хозяйка. – В этом много смирения. А я и не знала, какой достойный человек. Теперь всегда буду первой кланяться».
Иван Федорович молчал и с интересом смотрел на обоих, не зная, какую сторону занять. И с женой спорить опасно. И картина, нарисованная приятелем, верна в деталях.
– Вы совсем обед испортили, – вечером вчиняла мужу иск Елизавета Андреевна. – Сам говорил дружить с Паскевичем, сам ему слова не дал сказать.
– Прости, душа, – Шурка искренне расстроился. – Но не всякий день встретишь даму, которой интересно…
«Ах так!» Жена легла, отвернувшись к стене.
– Ты вообще чего? Она страшная.
