В шелковой ткани лежала коробочка величиной с ладонь, купленная вчера на Невском. А в ней – стальной черный крест королевы Луизы.
– Что это? – удивилась принцесса, касаясь пальцем витой поверхности. На перекрестье красовалась роза в сердце. Ее значок.
Бенкендорф подавил смущение.
– Вы могли видеть такие во время войны. Этот ваша матушка надела мне на шею. Теперь я умоляю вас принять его и носить…
Он не сказал: «Пока не минует опасность». Великая княгиня и сама, кажется, поняла, что без особой нужды подобные подарки не делаются. Но ее обеспокоило другое.
– А почему моя мать дала вам этот крест? – Неулыбчивые глаза Шарлотты уперлись в лицо гостя.
Тот не позволил себе смешаться.
– Чтобы я не терял надежду после Прейсиш-Эйлау. Когда, казалось, все потеряно.
Молодая женщина положила стальное украшение на ладонь. Ровно посередине крест был слегка погнут. Ее вопросительный взгляд скользнул по щербине.
– Сюда попала пуля. В начале войны. Ваша матушка из могилы спасла мне жизнь.
Кажется, он все сказал, чтобы Шарлотта взяла подарок.
– Прошу вас. В память о ней. Носите и не снимайте. Все обойдется.
Александра Федоровна стала необычайно серьезной.
– Я должна была бы спросить вас, что обойдется? Но думаю, вы не вправе разглашать. – Она вытянула из кармана синюю ленту, такую же, как на платье. Видно, выскользнула из петли. Продернула в колечко на кресте, связала концы и надела себе на шею. – Можете быть спокойны, я ничего не скажу мужу.
Никс приехал к начальнику штаба в пятницу. И сразу спросил о главном:
– Я не верю, что вы не докладывали.
Как объяснить? Любое сообщение государю через голову вышестоящих – донос. И чтобы не писать доносов, Шурка стал составлять аналитические записки, замыкая в них самое важное: и о нарушении субординации, и о трусливом попустительстве полковых командиров общему офицерскому хамству, и о неспособности выдвиженцев из поселений занимать места в гвардии, от века уважаемой, и, наконец, о тайном обществе.
Такое творчество сильно задело государя. Ангел не спрашивал советов, ни как лучше содержать женатых офицеров, ни почему падает авторитет власти в частях. Ему нужны были сведения, подробные, лучше ежедневные. Бенкендорф получил по шапке и с тех пор докладывал лишь: «все весьма благополучно», «дело изрядно движется» – что мало соответствовало истине.
– Но вы все же докладывали. – Никс был хмур. Его тяжелый взгляд упирался в лицо генерала. Неисправности этого человека царевич бы не пережил.
– И я. И Илларион Васильевич. Было неугодно.
Никс помолчал. Потом энергично помял пальцами подбородок.
– Я не допускаю сомнений, что государь предпринимает все необходимое.
«Блажен, кто верует». У самого Александра Христофоровича веры уже не осталось. Что Его Величество считает необходимым? Что достаточным?
Хозяин проводил гостя в кабинет. Для них сервировали выдвижной стол с кофе. Госпожа Бенкендорф не вышла, не просила остаться на обед. Чем несказанно удивила Никса. Больна? Поссорились? Неудобно спрашивать. Уходя, он все-таки передал Елизавете Андреевне поклон.
Видимо, лицо хозяина изобразило зубную боль.
– У вас неладно? – Кто бы мог подумать, что человек-ерш способен на извиняющиеся, деликатные интонации?
Генерал кивнул.
– Помиритесь. – Он просил или приказывал? – У вас чудесная семья. Мало ли что бывает. Женщины – почти ангелы.
Шурка чуть не фыркнул. Может, у царевича супруга и ангел. А у него… За что боролся…
– Поверьте, они прощают, – повторил Никс. – Практически все.
Скорость, с которой в Амстердаме появился принц Оранский, говорила только о готовности англичан. Подметки маслом смазал – и тут как тут. Дела не позволяли Бенкендорфу думать ни о чем, кроме восстановления голландской независимости. Он понимал, как подставил Винценгероде, уйдя без приказа в кавалерийский рейд. И даже пытался написать начальству: сделано то-то и то-то, жду приказаний. Но отец-командир оскорбился такой откровенной игрой и не поддержал ее.
– Посмотри, – Шурка хлопнул ордером об стол.
Серж перехватил бумажку и развернул ее. «Я не имею никаких сведений о намерениях Его Величества», – прочел он.
– Это в ответ на мое четырехстраничное донесение! Я ничем его не обидел.
Неужели? Волконский смолчал, но его лицо приняло скептическое выражение.
– Да! Да! Да! – вспылил генерал. – Я все понимаю. У него полно причин для зависти.
Серж продолжал смотреть на генерала, не говоря ни слова. И чем дольше, тем сильнее тот бесился, сознавая невыговариваемую правоту князя.
– Хочешь, чтобы я сам сказал? – голос Бенкендорфа звучал язвительно. – Я скажу. Ради Бога. Он не хочет чувствовать себя дураком. Но не я его таковым выставил.
«А государь». Произнести это вслух никто из друзей бы не отважился.
– Ты получаешь прямые приказания императора. Через голову вышестоящего начальства. И ему, конечно, обидно.
