Об этих-то горячих головах и пытался сообщить библиотекарь штаба Гвардейского корпуса. Уже несколько месяцев. Первоначально он явился к Васильчикову, но тот гордо заявил, что с доносами ходят в Министерство полиции. Бедняга полковник задохнулся от негодования. Я? Донос? Да за кого вы меня…
– Я пришел к вам как благородный человек к своему командиру. Эти общества могут принести беду не столько России, сколько юношам, которые в них окажутся вовлечены. И которым я искренний друг. Если правительство не обратит внимания…
Васильчиков посчитал тогда, что и без тайных обществ бед по горло. Но теперь, после истории с Семеновским и после запроса государя, выходило – библиотекарь прав.
А Шурка говорил. Предупреждал. Поддерживал просьбу Грибовского. Писал доклад. Мол, «благоденствуют» смутьяны в «Союзе» друг с другом. Развращают тех, кого еще не успели. Поют крамольные гимны. Зайдя на квартиру к Муравьеву, например, он краем уха услышал хорошо знакомые еще по Франции слова: «Пойдем спасать империю!» Только теперь на русском языке. Уже перевели!
Молодые крикуны мигом подавились последней фразой, чуть только увидели в дверях начальника штаба. Но много ли надо времени, чтобы они на площадях заорали в голос то, что теперь исступленным шепотом твердят по углам? Бенкендорфу уже донесли, что в самый день возмущения в Семеновском другой восторженный поклонник свободы – адъютант Милорадовича полковник Федор Глинка, редактор «Военного журнала» – бегал по знакомым с радостной вестью: «А вы знаете, что у нас начинается революция?»
Добегаются. И он. И дурачок Никита Муравьев. Последний при опросе офицеров-семеновцев отвечал, что пытался воспрепятствовать неповиновению в своей роте: лег поперек двери казармы. А солдаты начали через него ходить и перешагивать. Командир, твою мать! Как же он думает руководить мятежниками, если его не слушают в собственной роте, служивые, вовсе еще не начавшие как следует бунтовать?
– Теперь, если мы сообщим государю сведения Грибовского, это только подтвердит наше прежнее нерадение.
«Ваше нерадение». Сам Шурка и докладную записку составлял. И по инстанциям ходил.
– Выйдет: чего изволите, – недовольным голосом продолжал Илларион Васильевич. – Не поверил нам государь, мы покопались и нашли для него тайное общество. Следует держаться одной версии. Либо из-за Шварца. Либо карбонарии.
– Вам все равно придется подать императору хотя бы мой доклад, – вздохнул Александр Христофорович.
Бенкендорф колебался несколько дней, прежде чем отправиться в Аничков. Великокняжеская чета уже вернулась, и ему следовало побеседовать с принцессой наедине, так, чтобы муж не знал. Или хотя бы не догадывался о сути разговора. Сам визит вряд ли удастся скрыть при том пристальном наблюдении, которому подвергалась молодая семья.
Александра Федоровна встретила его в библиотеке, где старалась распихать по полкам только что присланные из Берлина новинки. Доверить дело другим – навсегда забыть, где что лежит. Угловой фонарик, выходивший на Невский, еще не был как следует заполнен. В деревянных ореховых шкафах светились пустоты.
– Позвольте, я помогу.
Молодая дама была вовсе не в том положении, чтобы переставлять фолианты. Ее белое утреннее платье с синими лентами скрадывало живот только для неопытного наблюдателя. Но еще больше принцессу выдавал широкий нос и припухшие губы.
– Николя был не очень рад второй девочке, – застенчиво сказала она. – Даст Бог, теперь будет сын.
Гость усмехнулся: благими намерениями… Так и вышло. Девочка, девочка, девочка. И только потом снова мальчики. Целая россыпь. Было даже странно: как такое хрупкое создание их рожает? Заставьте балерину мешки таскать!
Но Шарлотта таскала. И даже нахваливала. Хотя все соки из нее уходили внутрь – плоду. И, оставив миру очередного маленького идола, она совершенно теряла силы. Становилась еще невесомее, еще на шаг ближе к отверстой могиле. Кто же знал, что это болезненное создание переживет всех?
– Вы хотели меня видеть? – ее высочество опустилась на стул с полосатой обивкой.
Бенкендорф не знал, с чего начать. Его взгляд упал на мраморный бюст королевы Луизы, которым принцесса украсила семейную библиотеку. Перед ним стоял букет белого шиповника, а на голове красовался засохший венок.
– Вы ведь не будете надо мной смеяться? – виновато спросила молодая женщина. – Мне кажется, маме так приятнее. Хорошо, что в православии поминают усопших. Это примиряет меня с новой верой.
Александр Христофорович кивнул. Он и это считал язычеством, но весьма утешительным, и неизменно просил жену вписывать в подаваемые синодики его мать – рабу Божью Анну.
– В таком случае вам весьма приятно будет получить от нее подарок, – проговорил генерал, доставая из кармана небольшой сверток.
