– Это не город, – Том не мог сдержать своего восхищения. – Это камень, на котором гнездятся люди.
Побродив по улочкам, они купили хлеба и отправились вниз, к морю.
– Пошли сюда, – сказал Монгол.
– Мы тут не были.
– Да какая разница? Направление то же. А там как-то вывернем.
– Пошли. – Том пожал плечами.
Дорога свернула вправо, затем вновь пошла вверх. Монгол уверенно шагал вперед. Они вроде бы шли к лагерю, но забирали все выше, петляя среди домов и гаражей, пока не вышли на дорогу, поросшую по обочинам старыми елями и пыльными кипарисами. Дома кончились.
– Что за дороги? Ни одной развилки. Теперь идти в самый назад, – буркнул Монгол, сел на асфальт и, сняв кеды, принялся связывать порванный шнурок. Том сел рядом, у вмурованной под асфальт сточной трубы. Один ее край торчал из обочины, немного свисая над склоном.
– Хорошая нычка! Я бы сюда что-нибудь запрятал. Никто не найдет.
– Никто бы сюда ничего не спрятал, по одной причине. Это сточная труба, из нее все вымоет, – рассудительно ответил Монгол.
Том устало поднялся, заглянул в трубу. Засунул в нее руку…
– Опа! – и с выражением фокусника он вытащил оттуда пухлый пакет.
– Уфф, – выдохнул Монгол, вытаращив глаза. – Открывай скорее!
В пакете оказались аккуратно свернутые штаны болотного цвета и черная мастерка с затягивающимся желтыми шнурками капюшоном.
– Вот это подарок! – воскликнул Том, победно размахивая обновкой. – Смотри, как раз на меня. А я уже жалел, что из джинсов шорты сделал. Ночи-то, оказывается, даже в Ялте бывают прохладные.
– Карманы проверь.
Том порылся в карманах.
– Пусто.
Он запихал вещи в сумку.
– Никто бы не нашел твою нычку, ага, – усмехнулся Монгол.
– Нет худа без добра. И тряпки нашли, и за хлебом сходили, – сказал Том.
– Ну раз назад идти, может, на базар зайдем. Вдруг чего обломится, как в Ялте.
Они повернули назад, и вскоре окунулись в базарную толчею. Бойкие татары зазывали к помидорам, молчаливые мужики в майках и белых кепках продавали вяленую рыбу, бабушки торговали душистыми лепешками и малосольными огурцами. Пахло персиками, кислой капустой и жизнью. Им досталась оставленная кем-то подбитая дыня, которую они тут же съели.
Уже недалеко от набережной, умываясь в небольшом каменном колодце, они снова встретили Назарыча. Тот был уже без коз.
– В аптеку иду, – Назарыч хитро улыбнулся.
– Приходите к нам в гости, – сказал Том. – Стихи почитаете. Мы у родника стоим.
– Сегодня обязательно буду.
Назарыч не обманул. Он пришел к ужину.
– У нас есть чай и спирт. Если смешать, то отличный коньяк получается, – прошептал Том. – Есть будете?
– Нет. Закуска градус крадет. А чего вы шепотом говорите? – шепнул Назарыч, улыбнувшись щербатым ртом.
– У нас тут соседи трошки того. Странные. Просили не шуметь.
– А мне все равно. – Назарыч притих, пожал плечами. Вечерний ветер вспенил седой венчик его волос, и тот вдруг полыхнул вокруг головы солнечным нимбом.
Чокнувшись, они сели у костра.
– Вот наступил как-то день сантехника, – прошептал Назарыч. – И рабочие попросили меня написать по этому поводу стих. Ну, я набросал так, на бумажке. А потом вдруг слышу по радио: с днем сантехника поздравляют и читают мой стих. Стащили у меня и на радио отослали. Вот так. По радио! Такой вот стих:
– Мне нравится! – внезапно восхитился Монгол. – А как ты писать стал?
– Да как… – усмехнулся Назарыч. – Дело в том, что меня давно не должно быть в живых. Лет двадцать назад я полез на дерево за сливами. Ветка сломалась, я оборвался и распорол себе живот о сук. Порвал кишечник. Шансов выжить почти не было, но я выкарабкался. Врач сказал, что теперь я должен навсегда завязать с алкоголем и пить только козье молоко. С тех пор я бросил пить и завел коз. И вот тогда что-то во мне перевернулось. Я стал писать стихи. Первые стихи, конечно, были невеселые.
– А через несколько лет такая тоска меня взяла! – продолжал Назарыч. – Ради чего я живу? Разве это жизнь? В чем ее смысл? Я не выдержал и стал снова выпивать, стараясь в меру совмещать приятное с полезным. Это время я считаю началом расцвета своей поэзии.
