Безбилетники полностью

– Тридцатые годы. Ночь! Гуля, отважная девочка-пионер, отличница и спортсменка, одна идет на гору. Вокруг – тьма. Крики птиц, завывания животных, шипение змей. Кругом таинственная южная природа, – все непонятно, к тому же тревожна международная обстановка. Справа Гитлер, слева – Халкин-Гол. Но она, преодолевая себя, идет и идет все выше, по Пионерской тропе, на вершину. Ночной лес страшен. В нем полно волков, клещей, недобитых белогвардейцев и прочих злодеев. Ее факел предательски гаснет, но сердце ее пылает во тьме! Громко читая клятву пионерки, она смело идет по звездам и интуиции. Еще чуть-чуть, и вот она, долгожданная вершина! Но тут – снова беда: наверху ее хватает держи-дерево! Страшное, непостижимое в своем растительном коварстве. Храбрая Гуля борется с ним изо всех сил, но силы неравны. Колючие ветки оплетают пионерку, связывают ноги, жмут молодое розовое тело, пионерский галстук бессильно повис… Но что это? Над горизонтом, из черной морской пучины с первыми звуками далекого горна бодро выныривает красное пролетарское солнце! Его первый луч снимает заклятие, и держи-дерево превращается в заурядную колючку. Гуля спасена!

– Да ты поэт!

– Еще как! – Веня снова повернулся в сторону горы:

– Медведем его называют, – снисходительно произнес он. – Был он медведем, да сплыл. А теперь – крыса. Сами смотрите. Крыса же?

– Ну, не знаю. – Том пожал плечами. – Похож, конечно, немного. А может, это выбросившийся на берег кит?

Веня насупился, снова взял кисть.

– Ты в какой школе учился? – сердито спросил он. – Китов в Черном море не бывает.

– Ладно, харош трепаться, – сказал Монгол. – У нас тут, короче, поляна освободилась, большая. Тут какие-то каратисты стояли, но мы их выгнали. Места много, а народу нет. Вместе веселее, и если кто за едой в Гурзуф – другой за вещами посмотрит. И родник совсем рядом. Хочешь, у нас поселяйся, пока не заняли.

– Приду, – коротко ответил Веня и, наконец, угостил их сигаретами. – С тех пор как нашу посудину выбросило на этот треклятый остров, старый матрос рад любой живой душе.

Художник вновь взял кисть и углубился в творческий процесс, а они вернулись на поляну. Разожгли костер, поели гречки с салом и, засунув сумки поглубже в густую щетину колючего самшита, пошли в Гурзуф.

Этот удивительный город, будто старинная открытка, поворачивался к ним все новыми и новыми улочками и уголками.

– Смотри. – На одной из улиц Монгол увидел магазин. – Здесь картины какие-то продают. Пошли, заглянем.

Дверь зазвенела висюльками. В полумраке магазина было прохладно, звучала приятная музыка. Все стены помещения снизу и до высокого потолка были увешаны разнокалиберными картинами. Напротив, за прилавком, стояла полная, ярко накрашенная женщина.

– А у вас Ван Гог есть? – громко спросил Монгол.

– Такого не держим. У нас только местные, крымские таланты-самородки, – бесцветно ответила продавец.

Взгляд Тома безучастно скользил по видам Аюдага, утесов, парусов, штормов, гурзуфских переулков и вдруг наткнулся на одну из картин, совершенно выбивающуюся из всех. На ней грубыми сильными мазками был запечатлен худой высокий мужчина в плаще и нелепой шляпе с огромными полями. Он шел по унылому зеленому полю, волоча за собой рассохшийся дощатый ящик на деревянных колесах. В ящике сидела девочка с бантами и улыбалась огромным, почти до ушей, ртом. В руках у нее был ярко-сиреневый надувной шар, который выбивался из пастельных, приглушенных тонов картины. Лицо ребенка сияло счастьем, нелепым посреди унылой реальности. Все полотно было противоречивым, сумасшедшим, будто кадр из страшного мультфильма, будто ночной кошмар.

Глядя на нее, Том вдруг почувствовал, что дома что-то произошло. Что-то плохое, чья-то смерть. Это осязание беды не имело ничего общего ни с рациональными выводами мозга, ни с органами чувств. Это было сильное и ясное знание откуда-то изнутри сердца, будто удар в грудь. Ничего подобного он никогда не испытывал.

– Что это за художник? – как можно спокойнее спросил Том.

– Местный художник, наш, – ответила продавец, подчеркнув слово «наш». – «Холодное лето» называется.

«А может, это чистое совпадение?» – Том неотрывно всматривался в это странное полотно, будто ища разгадку своего странного, ошеломляющего знания. Может, картина не является причиной этого знания; может, он оказался здесь случайно, в тот момент, когда произошло это. Но что-то в картине гипнотически притягивало его, будто она была не просто так, будто являлась спусковым крючком всех его переживаний.

В смешанных чувствах он топтался у прилавка, не зная, что делать.

– А сколько стоит эта картина? – спросил он.

– Дорого, ребята, очень дорого.

– У вас тут все дорого. А сколько?

– Даже не спрашивайте, – сказала продавец, смерив его взглядом.

– Мне нужно домой позвонить. – Том чувствовал, что неясная тревога овладевает всем его существом.

– Я бы и сам звякнул, но откуда? – безучастно сказал Монгол.

Они вышли из магазина.