Назарыч читал и читал свои стихи. Том поначалу расстроился. Он ожидал чего-то большего, а тут перед ним сидел обыкновенный старик-графоман. Поэт из тех, которые так часто навязываются со своим творчеством, часами мучая терпеливых и тактичных слушателей. Но то ли алкоголь действовал как-то особенно творчески, то ли от стихов Назарыча исходила какая-то живительная доброта… В очередной раз поразившись детской простоте и незамысловатости некоторых Назарычевых строк, Том вдруг почувствовал, что дело вовсе не в тщеславии поэта, да и стихи не об этом. Назарыч был не из тех, о ком он подумал. Он просто пел о том, что видел, рифмовал бытие. Но видеть его так, как умел Назарыч, по-доброму просто, мог далеко не каждый.
– Назарыч, у вас не талант. У вас – дар! – взмахнул пальцем слегка окосевший Том, тоже переходя на «ты». – Твои стихи – это такой невообразимый оптимизм, это такая радость, что не каждому дано. Такие стихи не пишутся рассудком. Конечно, тебя никогда нигде не издадут, да и не нужно это, потому что твои стихи неотделимы от тебя. Они просто умрут на бумаге. Кто сможет почувствовать эту радость, эту любовь, если не услышит их вживую, от автора? Эти живые слова, неотшлифованную простоту. Как там, про санаторий?
Тут же напомнил Назарыч, хмельно улыбаясь.
– Четыре строчки, а все сказано!
После второй кружки Назарыч резко захмелел. Уговоры читать стихи шепотом на него больше не действовали.
– Назарыч, потише! – умоляюще прошептал Том.
– Я же сказал, что мне все равно, – громко проговорил Назарыч. – И вообще, я у себя дома, а…
– Назарычччч!!!
– А хотите, я вам сейчас «Бородино» прочитаю, – внезапно закричал он, будто сбрасывая с себя последние остатки субординации. Не ожидая ответа, вскочил на ноги, пошатываясь, подошел к обрыву, повернулся лицом к морю, расставил пошире ноги и, подняв подбородок, взволнованно начал.
С каждой строчкой его звонкий голос становился все громче. Чем шире разворачивалась битва, тем больше она захватывала Назарыча. Он расправил плечи, выпятил грудь. Затем, нависая над самой пропастью, выбросил вперед правую руку и начал реветь так, что слышно было, наверное, в Турции.
Назарыч орал в горизонт, остатки его волос развевались на ветру, и Том понял, что они уже потеряли его, что он – там, за границами времени, рядом с Кутузовым, то тяжелым палашом рубит французского кавалериста, то среди пушкарей, ругаясь, выкатывает орудие из засады и дает прикурить флангу вражеских гренадеров…
Медитативная аура поляны была безнадежно испорчена. Они как-то одновременно и обреченно поняли, что их скорее всего выгонят, но совершенно не жалели об этом, ибо то, что исходило от Назарыча, было тем редким и тем
Под горой из палаток выползали жители берега и удивленно глядели вверх, на утес, в сумерках пытаясь рассмотреть оратора, рев которого уже перебивал шум моря.
грозил кулаком Назарыч, в такт топая ногой. Его голос несся над бирюзовой морской равниной, и было уже ясно, что враг не пройдет и что само море, Крым и Назарыч – равновеликие стихии. Хотя временами казалось, что Назарыч чуточку больше.
Когда он закончил читать, даже море затаилось. Назарыч тронул всех. Ему долго рукоплескал берег, хлопали, смеясь, будто сбросив нелепые словесные оковы, и Том с Монголом.
– Еще! Еще! – доносились снизу чьи-то восторженные крики.
– Нет, хватит! – откланявшись, Назарыч попрощался и поковылял домой напрямки, через виноградники.
– Назарыч, приходи еще! – крикнул Монгол.
– Не придет, – вдруг отчетливо понял Том.
– Почему?
– Такое не повторяется.
Уже наступила ночь. Они лежали на камышовой подстилке. Том прислушался. Молчуны не подавали признаков жизни.
«А ведь Назарыч – настоящий панк», – подумал Том, и закрыл глаза. Он вдруг живо вспомнил, как папка впервые показал ему незабудку.
