В промежутке между творческими порывами он достал из большого армейского баула и развешал на ветках свои многочисленные вещи. Тут были футболки, майки, шорты, тельняшка, спортивные штаны, носовые платки, большое махровое полотенце и даже цветастый флаг какой-то африканской страны.
Когда песню «Бен Ган», вопреки своему желанию, выучили все вокруг, Валик немного успокоился, и тут же приступил к написанию следующей.
Он брал тексты легко, словно из ветра. Все живое вокруг вежливо и терпеливо радовалось. Но готовить ему больше не доверяли.
День, как обычно, прошел в мелких заботах – собирании дров, штопке вещей, готовке. После обеда из Гурзуфа вернулся Веня. Он продал одну из своих картин и принес еды.
Монгол целый день ходил сам не свой. Его переполняло приподнятое праздничное настроение. Наконец, к вечеру он не выдержал, подошел к Тому и, заговорщицки подмигнув, вытащил из кармана стодолларовую купюру.
– Хотел на Планера оставить, но передумал. Ну что, гульнем?
– Откуда? – недоверчиво спросил Том.
– Петрович дал, – лицо Монгола сияло.
Лицо Тома вытянулось, глаза будто потемнели, стали колючими, как мелкие горошки перца.
– Что, нищим на море неплохо подают? – сухо ответил он. – Гопник ты, а не панк.
– Я?! – обиделся Монгол. – Да пошел ты. Чегевара хренов.
– Сам пошел. – Том отвернулся.
Монгол плюнул, взял свою сумку, вытряхнул ее содержимое, перебрал. Надел чистую рубашку, для виду немного покрутился на поляне.
– В последний раз спрашиваю: в Тифлис идешь?
– Нога болит, – отрезал Том. – Иди, гуляй, мажор.
Монгол повернулся и молча зашагал в сторону города. Чувствовал он себя неловко, но самое неприятное было в том, что он никак не мог разобрать, в чем причина этой неловкости.
– Ну да, конечно, ты остался, потому что ты типа выше денег. Весь такой чистый, святой прям. Но, если разобраться, то что я такого сделал? Украл? Нет. Отобрал? Тоже нет, – бормотал он себе под нос, разводя руками. – У них денег девать некуда, сами раздают. А это вообще пропуск: Петрович мне на ней адрес написал. Так в чем дело?
Он снова прислушался к себе. Стало немного легче, но мутный осадок предательства почему-то оставался в душе.
– Да кого я предал? – чуть было не закричал он. Остановился, посмотрел вокруг. Перед самым городом, у спускающейся к берегу бетонной дороги курил человек. Монгол стрельнул у него сигарету. Глубоко затянулся, пошел было дальше. Потом обернулся, посмотрел вдаль, на узкую полоску берега под неровным сыпучим обрывом.
– Ну и сиди там, придурок замороченный, – буркнул он и, окончательно смахнув паутину ненужной рефлексии, бодро зашагал по бетонке наверх.
Вечерний Гурзуф встретил его ароматами жареного мяса и женских духов. Монгол сбавил темп, не спеша, с предвкушением праздника прогулялся по набережной, вальяжно зашел в какой-то ресторан, украшенный у входа большими пальмами в тяжелых деревянных кадках. Вечер только начинался, посетителей было немного. Он выбрал себе столик в углу и с наслаждением погрузился в мягкое кожаное кресло. Наконец, подошел официант.
– Что будем заказывать?
– У вас эскалопы есть? – как можно небрежнее спросил Монгол.
– Эскалопов нет.
– Ну тогда мне борщ и пюре с биточками.
– А что пить будем?
– Водки, сто пятьдесят. Не, давай двести. А вы валюту принимаете?
– У нас ресторанная наценка, свой курс.
– Хорошо.
– И сдачу мы даем рублями.
– Ладно. Можно меня сразу посчитать? – Монгол широко протянул зеленую бумажку.
Официант взял купюру, покрутил ее в руках, рассматривая написанный адрес, брезгливо посмотрел на свет. Ушел, принес еду и сдачу.
Монгол не собирался здесь надолго засиживаться. Еще недавно он был нищ, но теперь в его карманах было без малого полтора миллиона. Примерно три зарплаты.
«Странно», – подумал он, время от времени трогая располневшие карманы, словно боясь, что они исчезнут. От сотни непонятных баксов не было того ощущения денег, которое давали теперь эти плохо намалеванные украинские рубли. У него даже слегка закружилась голова: он не помнил, держал ли вообще в руках такую сумму. Да еще где? На юге, на курорте, сидя в ресторане!
– Свобода, Том, – это не голодать у ручья, – пробормотал он себе под нос. – Свобода – это когда можно позволить.
Наевшись до отвала, он откинулся на спинку стула и закурил, лениво рассматривая стену бара, где стояли соки и всевозможные экзотические бутылки. Непривычно сытная еда и водка разморили тело, но душа металась в нем, она страстно требовала приключений. Чтобы четкая музыка для души, чтоб красивая девчонка на коленях, и он – при деньгах и при параде. Чтобы все вокруг только и говорили: о, ты крут, о, как же ты крут, чувак!
«Видела бы она меня сейчас», – он вспомнил о Веронике, их мимолетное, так нелепо оборвавшееся знакомство.
