— Позвольте однако, заговорилъ какъ рыба молчавшій до сихъ поръ баронъ Кеммереръ, заговорилъ, словно камни ворочалъ, ни на кого не глядя, а прищурившись правымъ глазомъ на кончикъ ботинки, вскинутой имъ опять на колѣно ноги своей, какъ будто искалъ въ ней мотивовъ для своей аргументаціи, — эти жалобы на Берлинскій трактатъ… которыя мнѣ не разъ уже приходилось слышать… и читать въ патріотической… московской, разумѣется, печати, подчеркнулъ онъ ироническимъ тономъ, — мнѣ кажутся не совсѣмъ основательными… Не могъ же въ самомъ дѣлѣ ареопагъ Европы, собравшійся въ Берлинѣ, пропустить… une chose aussi absurde, entre nous, договорилъ дипломатъ, окинувъ бѣглымъ взглядомъ внимавшихъ ему и сообразивъ, что "можно говорить", такъ какъ оставалась одна "русская семья", — aussi absurde que le traité de San-Stefano!…
— Да какое намъ дѣло до Европы, до вашего "ареопага"! На что намъ было въ Берлинъ итти! завопилъ на это еще бѣшенѣе прежняго князь Пужбольскій;- тутъ не какія-то ваши политическія комбинаціи… тутъ шелъ вопросъ о вѣковой задачѣ Россіи… Въ Константинополѣ, подъ звонъ колоколовъ святой Софіи должны мы были рѣшить его…
Баронъ Кеммереръ, лѣниво усмѣхаясь, качнулъ головой съ пренебрежительнымъ видомъ человѣка, посвященнаго въ высшія тайны, которому приходится объяснять азбуку малолѣтнимъ:
— Надо было avant tout войти туда, уронилъ онъ словно съ высоты башни.
— Pardieu! вздернулъ только плечами Пужбольскій.
— И какъ же это: безъ пушекъ, безъ обоза, чуть не безъ сапогъ, съ Австріей на флангѣ и англійскимъ флотомъ въ Галлиполи?
Пужбольскій ударилъ всею ладонью по мрамору столика, стоявшаго предъ нимъ:
— И ничего, ничего бы не помѣшало!.. Я былъ тамъ самъ, слышалъ, глядѣлъ… Des mirages, которые сейчасъ бы разсѣевались, какъ только начальство поняло бы то, что понималъ каждый маленькій офицеръ, каждый солдатъ…. русской душой своей понималъ. Не обозы, не "сапоги" рѣшаютъ дѣло въ такихъ случаяхъ, а духъ войска, духъ страны, которая поставляетъ его подъ ружье!.. За всю ту кровь, онъ кивнулъ на Поспѣлова, — "которая была пролита" на этой великодушной войнѣ "за идею", мы должны, comprenez vous, должны были planter nos aigles, нашего двуглаваго, sur les murs de Byzance и "ударить въ колоколъ въ Царь-Градѣ", какъ сказалъ admirablement pauvre feu Тютчевъ!..
Баронъ, сунувъ монокль свой подъ правую бровь, повелъ на горячившагося "оригинала" тоскливо скучающимъ взглядомъ: какая, молъ, обуза объясняться съ профанами!
— И къ чему-жь бы это повело? спросилъ онъ сквозь зубы, ожидая какого-нибудь новаго, "нелѣпаго отвѣта, quelque réponse saugrenue", какъ выражался онъ мысленно.
Генералъ Троекуровъ, безмолвно, съ нервно-помаргивавшими глазами прислушивавшійся все время какъ бы разсѣянно къ этимъ спорамъ, поднялся въ эту минуту со стула, собираясь итти навстрѣчу завидѣнной имъ издали цѣлой группѣ дамъ, переходившей площадь со стороны Новыхъ Прокураторій, — и, предупреждая чаемый дипломатомъ отвѣтъ Пужбольскаго:
— Прежде всего, сказалъ онъ, пріостанавливаясь на-ходу на мигъ, — къ тому бы "повело", что не было бы поводовъ къ тѣмъ выводамъ, которые мы имѣли случай слышать сейчасъ въ разговорѣ (глаза его медлительно скользнули по лицу поднявшаго голову слушать его эмигранта), ни къ тѣмъ фактамъ, состоящимъ съ ними въ ближайшемъ родствѣ, обращикъ которыхъ вы могли видѣть въ сегодняшней телеграммѣ изъ Петербурга.
И онъ прошелъ мимо.
— Oui, ils sont jolis les факты: оправданіе Вѣрочки et le reste! крикнулъ ему вслѣдъ одобрительнымъ возгласомъ Пужбольскій… Онъ повелъ кругомъ себя торжествующимъ взглядомъ. Сказанное Троекуровымъ, въ его понятіи, "резюмировало всю сущность пренія и разрѣшало его"… И всѣ, очевидно, говорилъ онъ себѣ, поняли это точно такъ же, какъ онъ Пужбольскій: баронъ, опустивъ голову. словно разжевывалъ новую и не легко дававшуюся пониманію его мысль; Сусальцевъ утвердительно покачивалъ головой; графиня Драхенбергь недоумѣло вопрошала глазами молодаго — "новаго", какъ назвалъ его тотъ же Пужбольскій, человѣка, которому она только-что апплодировала; "новый человѣкъ" въ свою очередь морщился и кусалъ губы, видимо чѣмъ-то недовольный… Одинъ графъ Тхоржинскій, сидѣвшій въ полутѣни позади дипломата, какъ-то странно улыбался, показалось нашему князю…
— Ахъ, папа, какое волшебство эта Венеція! раздался за нимъ въ это время звучный молодой голосъ.
Онъ живо обернулся…
Ухватившись обѣими руками за руку Троекурова, скользила беззвучно и гибко по плитамъ площади, словно ласточка надъ прудомъ, прелестная бѣлокурая дѣвушка, направляясь къ аркадамъ, въ обществѣ пяти или шести такихъ же юныхъ и цвѣтущихъ существъ, какъ она сама. Это былъ "цвѣтникъ" леди Данморъ, возвращавшійся подъ водительствомъ самой маменьки, высокой, внушительнаго вида и красноносой дамы, какъ подобаетъ быть англійской peeress, съ ночной прогулки въ гондолѣ, въ занимаемые имъ покой въ Hôtel San-Marco, помѣщающемся въ томъ же зданіи Старыхъ Прокураторій.
— Здравствуйте, моя прелестная! остановила дѣвушку на проходѣ, поймавъ ее за руку, графиня.
