Молодой человѣкъ поблагодарилъ, наклоняясь къ огню со своею папироской въ губахъ.
— Вы очень спорите пріятно, я съ большимъ удовольствіемъ слухалъ, проговорилъ тотъ, глядя на него смѣющимися глазами, — чего не могу сказать про тѣхъ, кто вамъ оппонировалъ, прибавилъ онъ уже нѣсколько презрительно.
— Да, съ невольнымъ самодовольствомъ сказалъ Поспѣловъ, — этотъ спорившій со мною… князь, что-ли?… путаный какой-то… И тотъ, генералъ…
— А такъ, такъ!… Баламуты москевской школы.
— Вы полагаете — славянофилы?
— А такъ… Патріоты россійски, зъ ихъ словъ видно — все іеще въ силу кнута вѣрютъ.
Поспѣловъ нѣсколько недоумѣло глянулъ ему въ лицо.
— А вы-жь слухали, объяснилъ веселымъ тономъ Тхоржинскій, — о власти Россійскаго правительства, "о-пи-ра-ю-щейся" протянулъ графъ старательно и трудно выговаривая слоги, — на 80 и даже на 100 милліоновъ жителей, и что она власть, можетъ всѣ затрудненія, въ которыхъ теперь находится, кончать по-прежнему палкой.
Эмигрантъ презрительно приподнялъ плечи.
— Да, это старье изъ аристократовъ тѣшится и по сейчасъ еще подобными иллюзіями… Вы впрочемъ сами, спохватился онъ, какъ бы слегка извиняясь, — сами, кажется, титулованный…
Тхоржинскій уже громко засмѣялся.
— Я человѣкъ Европы, европейскій человѣкъ, и съ той стороны, vom andern Ufer, смотрю на Россію, а чрезъ то-жь само очень мнѣ такъ понравилось слово, что вы сказали: "не-со-стоя-тельность", отчеканилъ онъ опять, напирая съ особеннымъ тщаніемъ на букву о и понижая голосъ: — 3абіеніе генерала Мезенцова доказываетъ дѣйствительно большую "несостоятельность" со стороны Россійскаго правительства, какъ ни объяснять его будемъ, добавилъ онъ.
— А вы какъ его объясняете? съ любопытствомъ спросилъ Поспѣловъ.
— А яжь ницъ не кѣмъ… я ничего не знаю, поспѣшно поправился тотъ, вскидывая вверхъ плечами, — я только, что въ газетахъ писано, то я и знаю… Какъ и вы, я думаю?
И живые глаза его такъ и вперились въ лицо молодаго человѣка.
— Какъ и я, сказалъ тотъ съ небрежною улыбкой.
— Un fait bien regrettable en tout cas! началъ опять Тхоржинскій. — Вы будьте такъ ласкавы позволить мнѣ говорить по-французски? какъ бы извинился онъ:- я хотя и россійскій подданый есмь, хихикнулъ онъ слегка, — але всежь на вашемъ языкѣ не могу объясняться свободно.
— Сдѣлайте милость, я говорю по-французски…
Разговоръ продолжался на этомъ языкѣ, на которомъ польскій графъ выражался съ замѣтною изысканностью и щеголеватостью нѣсколько стародавняго салоннаго пошиба.
— Прискорбный фактъ во всякомъ случаѣ! повторилъ онъ, покачивая головой съ озабоченнымъ видомъ.
— Которому вы извиненія не находите? съ прорывавшеюся въ голосѣ раздражительностью спросилъ эмигрантъ.
Собесѣдникъ его пожалъ плечами:,
— Я человѣкъ старыхъ традицій и не могу допустить, чтобы дозволено было самопроизвольно убивать на улицѣ беззащитныхъ людей, каковъ бы ни былъ приводимъ къ тому мотивъ.
Онъ пріостановился на мигъ, раскурилъ сигару и продолжалъ; пріискивая и отчеканивая слова, будто говорилъ съ каѳедры:
— Но я, съ другой стороны, знакомъ съ исторіей и знаю, что бываютъ эпохи… несчастныя эпохи (онъ даже вздохнулъ). когда роковая сила обстоятельствъ выбиваетъ, такъ сказать, цѣлыя поколѣнія изъ колей нравственнаго разумѣнія, почерпаемаго нами въ христіанскомъ ученіи. Это почти исключительно тѣ эпохи, когда деспотизмъ властителей достигаетъ точки, гдѣ народы — въ лучшихъ ихъ представителяхъ по крайней мѣрѣ — не въ состояніи болѣе переносить его. Возмущеніе Спартака въ древнемъ Римѣ, гёзы при герцогѣ Альбѣ, флибустьеры [44] въ XVIІI вѣкѣ, греческіе клефты и множество тому подобныхъ примѣровъ, — все это въ разныя времена является все тѣмъ же живымъ протестомъ лучшихъ людей того или другаго народа противъ тиранніи…
— Ну конечно, само собою! закивалъ утвердительно Поспѣловъ, очень обрадовавшись этому подбору историческихъ фактовъ, о которыхъ никогда не приходилось ему слышать въ "революціонныхъ дебатахъ" его партіи.
— При этомъ, къ сожалѣнію, тѣмъ живымъ бы проповѣдническимъ тономъ говорилъ графъ Тхоржинскій, — развивается почти всегда не въ мѣру фанатизмъ идеи, доходящій до попранія всего, что до тѣхъ поръ почиталось людьми святымъ, и заставляющій иногда лицъ самыхъ благородныхъ, самыхъ великодушныхъ по природѣ прибѣгать къ средствамъ, не только не гуманнымъ, но и нерѣдко совсѣмъ безчеловѣчнымъ.
— Средства эти вызываются крайнею необходимостью, возразилъ молодой человѣкъ, — и винить въ нихъ слѣдуетъ не тѣхъ, кто принуждены ими пользоваться, а тотъ порядокъ вещей, который заставляетъ прибѣгать къ нимъ.
Красивый старецъ загадочно усмѣхнулся на эту фантастическую аргументацію:
— Конечно, протянулъ онъ, но для меня остается еще весьма сомнительнымъ… Не знаю, какъ для васъ, — и онъ пытливо вскинулъ глаза на Поспѣлова:- назрѣлъ-ли протестъ противъ существующаго въ Россіи порядка настолько, чтобы въ этомъ фактѣ, съ котораго начали мы нашъ разговоръ (онъ кивнулъ подбородкомъ на листокъ газеты, оставленный Пужбольскимъ на столѣ), можно было дѣйствительно видѣть дѣло народной, или, вѣрнѣе выражаясь, общественной Немезиды…
