Эмигрантъ не далъ ему договорить:
— Оправданіе Вѣры Засуличъ судомъ присяжныхъ, горячо вскликнулъ онъ, — доказало, кажется, достаточно ясно, какъ относится русское общество къ людямъ, жертвующимъ собою для освобожденія его отъ деспотизма автократіи, а слѣдовательно и чего оно само желаетъ.
Графъ Тхоржинскій утвердительно кивнулъ:
— Такъ было понято и въ Европѣ — невѣроятное, надо сказать, по тамошнимъ понятіямъ — оправданіе этой русской Charlotte Corday, какъ назвалъ ее, кажется, Рошфоръ; но при этомъ однако…
Поспѣловъ перебилъ его еще разъ:
— Высшіе сановники правительства публично, изо всѣхъ силъ апплодировали вмѣстѣ съ прочими, когда присяжные вынесли свой приговоръ; чего вамъ еще больше!
— Знаю, какимъ-то ехиднымъ смѣхомъ засмѣялся Тхоржинскій, — царедворцы Людовика XVI тоже апплодировали первымъ революціоннымъ рѣчамъ въ Jeu de paume… Вы знаете латинское изрѣченіе: Quem vult perdere dementat, тѣхъ Богъ ослѣпляетъ, кого хочетъ погубить; въ исторіи опять найдемъ мы не мало такихъ примѣровъ: правительства стремятся быть либеральнѣе, чѣмъ этого желаютъ сами ихъ народы, и этимъ готовятъ себѣ пропасть… Не то-ли, быть можетъ, происходитъ теперь и въ Россіи, — я не знаю (онъ приподнялъ плечи и еще разъ вопросительно взглянулъ на молодаго человѣка)… Въ Петербургѣ, дѣйствительно, и общество, и правительственныя сферы настроены, повидимому, весьма либерально; но въ Москвѣ — она вѣдь до сихъ поръ почитается сердцемъ Россіи, подчеркнулъ насмѣшливо графъ, — въ ея печати высказывается, кажется, противъ этого весьма сильная оппозиція?…
Поспѣловъ гнѣвнымъ движеніемъ швырнулъ на площадь окурокъ своей папироски.
— Какой же порядочный человѣкъ обращаетъ вниманіе на то, что говоритъ и печатаетъ это московское мракобѣсіе!…
Польскій графъ какъ бы недовѣрчиво повелъ плечомъ.
— Они однако опираются на сочувствіе массъ… не интеллигентныхъ массъ, конечно, прибавилъ онъ какъ бы въ утѣшеніе своего слушателя.
— У насъ эти массы — дубье, безыдейная толпа, не знающая, чего ей нужно и куда ей переть своею тупою головой! отозвался желчно молодой человѣкъ съ какимъ-то, казалось, особеннымъ, личнымъ раздраженіемъ противъ этой "безыдейной толпы."
— А-а! протянулъ словно удивленно тотъ, — но, сколько мнѣ извѣстно, интеллигентная молодежь въ Россіи въ своихъ освободительныхъ попыткахъ имѣла до сихъ поръ въ виду исключительно эти массы и ихъ экономическое благополучіе, другими словами, переворотъ на началахъ соціализма. Развѣ это перемѣнилось въ послѣднее время, и движеніе, протянулъ онъ, — задалось другими цѣлями?
Этотъ прямой, категорически поставленный ему вопросъ смутилъ въ первую минуту нашего эмигранта. Онъ не желалъ, — да и "не могъ бы" въ сущности, уколола его пронесшаяся при этомъ у него мысль, — отвѣчать на него положительно.
— Я этого не знаю! вырвалось у него досадливо.
Графъ Тхоржинскій прищурился, сбросилъ ногтемъ мизинца пепелъ своей сигары и, набравшись дыму, пустилъ его вверхъ тонкою струей…
— Вы были въ Вѣнѣ? уронилъ онъ лѣниво, съ видомъ человѣка, спрашивающаго о чемъ-то первомъ попавшемся, чтобы спросить что-нибудь, и нисколько не интересующагося имѣющимъ послѣдовать отвѣтомъ.
Но эмигрантъ какъ-то мгновенно почуялъ, что вопросъ имѣлъ значеніе и цѣль.
— Бывалъ, неопредѣленно отвѣтилъ онъ, зорко слѣдя за выраженіемъ лица своего собесѣдника.
Но лицо это ровно ничего не говорило ему: оно куда-то глядѣло вверхъ по направленію церкви Святаго Марка…
— Давно? услышалъ онъ новый вопросъ.
— Н-нѣтъ, не очень…
— Не знаете-ли вы тамъ, спросилъ чрезъ мигъ все тѣмъ же лѣнивымъ тономъ графъ, — одного молодаго человѣка… по фамиліи (онъ какъ будто старался ее припомнить)… Зюдервейнъ, кажется?
— Арончикъ… чуть не вырвалось у того, — Ааронъ Зюдервейнъ? спросилъ онъ громко.
— Его зовутъ "Ааронъ?" Я не зналъ… Онъ дѣйствительно по типу Еврей, но совершенно Русскій по языку, показалось мнѣ… и по способности увлекаться, добавилъ красивый старецъ съ улыбкой.
— Я тамъ тоже Квицинскаго знаю, проговорилъ вдругъ смѣло Поспѣловъ, какимъ-то внезапнымъ, внутреннимъ откровеніемъ почуявшій вдругъ опять и готовый теперь побожиться въ томъ, что говорившій съ нимъ зналъ "всю подноготную" не только объ "Арончикѣ" и Квицинскомъ (носившемъ въ партіи кличку "Полячка"), но и о немъ самомъ, Поспѣловѣ, и о такихъ лицахъ, принадлежащихъ къ партіи, о которыхъ самъ Поспѣловъ до сихъ поръ не имѣлъ понятія.
— Квицинскаго, равнодушнымъ тономъ повторялъ между тѣмъ графъ, — нѣтъ, я не знаю такого ("ты врешь, навѣрное врешь!" пронеслось тутъ же въ головѣ эмигранта)… А съ господиномъ Зюдервейномъ имѣлъ удовольствіе встрѣтиться у одного моего вѣнскаго знакомаго: онъ показался мнѣ очень способнымъ… хотя и съ слишкомъ горячею головой… Это вообще недостатокъ, сколько я могъ замѣтить, нынѣшняго молодаго поколѣнія.
— Вы находите? пробормоталъ Поспѣловъ, не отрываясь отъ него любопытствующимъ и нѣсколько тревожнымъ взглядомъ.
Графъ Тхоржинскій принялся смѣяться какимъ-то тихимъ и чрезвычайно благодушнымъ смѣхомъ.
