— Звѣрски хорошъ! вскликнула графиня Драхенбергъ и чуть-чуть вздрогнула, вспомнивъ внезапно о своемъ "тигрѣ".
— C'est le représentant des deux plus grands principes de la terre, громко и внушительно произнесъ графъ Тхоржинскій:- la religion et la légitimité.
— Un mauvais représentant! замѣтилъ на это усмѣхнувшись маркизъ Каподимонте.
— Это потому, что онъ звѣрь, un fauve, какъ говоритъ ma cousine Drachenberg? напустился на него вдругъ князь Пужбольскій, — а я говорю, что такихъ надо цѣнить въ наше дряблое время… А, Троекуровъ, правда? повернулъ онъ опять на русскій языкъ: — я только и мечтаю видѣть такихъ, des fauves, у насъ во власти!
И, не ожидая отвѣта, продолжалъ, кипятясь все сильнѣе:
— Власть… власть, опирающаяся на… на населеніе, поймалъ онъ какъ бы налету слово, — въ восемдесять, — теперь даже можетъ быть во сто милліоновъ людей, со всѣми способами, орудіями въ рукахъ, — и дозволять убить своихъ fonctionnaires en plein jour, давать преступникамъ скрыться, не умѣть справиться avec une horde de chenapans, съ какими-то… козлами, которые смѣютъ думать, что они могутъ (онъ опять не находилъ слова,)… могутъ пободать ее своими скверными рогами!…
Графиня, Сусальцева, самъ Троекуровъ не могли не расхохотаться комизму этихъ словъ и произношенія, въ соединеніи съ тѣмъ гнѣвнымъ тономъ, которымъ произносились они.
— Э, все равно! весь покраснѣвъ, вскликнулъ Пужбольскій, махая рукой:- вы всѣ хорошо понимаете, что я хотѣлъ говорить!…
— Виноватъ, я не понялъ, выдвигаясь изъ-за стула графиня Драхенбергъ, промолвилъ "эмигрантъ", необычайно спокойнымъ; видимо разсчитаннымъ на эффектъ тономъ.
Всѣ, дѣйствительно, обернулись на него взглядомъ.
— Что вы не понимали, что? яростно взвизгнулъ Пужбольскій.
— Вы сейчасъ сказали, что власть, опирающаяся на столько-то милліоновъ народа и имѣющая въ рукахъ всѣ средства дѣлать все, что ей вздумается, не можетъ справиться съ какими-то нѣсколькими "козлами", — вы такъ, кажется, выразились? — которые бодаются вмѣсто того, чтобы послушно плясать по дудкѣ ея пастуховъ…
— Ну да, я сказывалъ… Я это сказалъ, поправился пламенный князь.
— Но "справиться-то" съ "козлами" все же эта власть желаетъ, надобно полагать? вопросительно промолвилъ Поспѣловъ.
— Ну, для чего вы это спрашиваете, что хотите вы доказывать? горячился тотъ:- résumez!…
— Если же она съ ними не справляется, продолжалъ невозмутимо молодой человѣкъ, — значитъ, не можетъ справиться.
— Какъ не можетъ!… Власть въ Россіи не можетъ!… Почему не можетъ? разъяренно лопоталъ Пужбольскій.
— Потому что органическая, существенная сила, которая могла бы пользоваться успѣшно тѣми матеріальными "орудіями", какъ вы говорите, что дѣйствительно находятся еще въ рукахъ этой власти, отошла уже, повидимому, отъ нея, объяснилъ Поспѣловъ, стараясь выражаться тѣмъ "приличнѣе", чѣмъ несдержаннѣе были діалектическіе пріемы его возражателя, и угадывая какимъ-то инстинктомъ сочувствіе къ своимъ словамъ, сказывавшееся на лицѣ сидѣвшей къ нему спиной графини Драхенбергъ, — потому что сама она чувствуетъ себя несостоятельною со всѣхъ сторонъ.
— Милостивый государь, крикнулъ князь, судорожно вскинувъ голову, отчего шляпа очутилась у него опять на затылкѣ,- я васъ не знаю и… ("и знать не хочу", чуть не соскочило у него съ языка,) вижу только, что вы принад… изволите принадлежатъ, иронически поправился онъ, — къ такъ называемымъ "новымъ людямъ", которые не хотятъ знать ни исторіи, ни духа народности… и я съ вами дальше дискютировать отказываюсь. Я вамъ только могу сказывать, что вся Россія…
— Россія, ухватываясь за это слово, не далъ ему договорить эмигрантъ, и губы его сложились въ язвительную улыбку, — которую за всю кровь ея народа, пролитую на Балканахъ, наградили Берлинскимъ трактатомъ…
Пужбольскаго точно кто внезапно ведромъ холодной воды окатилъ. Онъ разомъ смолкъ, передернулъ еще разъ свою шляпу съ затылка на глаза и раскинулъ руками:
— Противъ этого я ничего не могу сказать!…
Графиня Драхенбергъ быстро обернулась со стуломъ своимъ прямо къ молодому человѣку, апплодируя ему кончиками пальцевъ:
— Браво, monsieur Поспѣловъ, разбитъ Пужбольскій, совсѣмъ разбитъ!…
Маркизъ Каподимонте, болѣзненно слѣдившій все время за выраженіемъ ея лица, весь поблѣднѣлъ теперь и, обращаясь къ Вермичеллѣ:
— Caro mio, прошепталъ онъ ему скороговоркой по-италіянски, — пойдемте прогуляться: вы видите, что у нихъ пошли тутъ какіе-то свои, домашніе разговоры…
Вермичелла растерянно и послушно поднялся за нимъ съ мѣста…
— Маркизъ, дайте мнѣ руку, вставая въ свою очередь, сказала г-жа Сусальцева (злой огонь пробѣгалъ въ ея аквамариновыхъ глазахъ), — я пройтись хочу.
Мужъ ея, покусывая стриженые усы свои, угрюмо повелъ взглядомъ во слѣдъ уходившимъ и тотчасъ же отвернулся. Онъ остался "слушать".
