Мы застаемъ его въ настоящую минуту у себя дома, въ его изящно убранной, холостой квартирѣ въ мѣстности сосѣдней съ Большою Дмитровкой. Десять часовъ только-что пробило въ его кабинетѣ, отдѣлявшемся отъ спальни большою ковровою занавѣсью. За нею, въ спальнѣ, происходитъ обычное здѣсь утреннее священнодѣйствіе. Дюжій русскій парикмахеръ Ѳедоръ, переименовавшій себя "для репутаціи" во французскаго "Théophile, coiffeur", наводитъ красоту за своего кліента: брѣетъ ему подбородокъ, подвиваетъ усы а выливаетъ на его расчесанную волосокъ къ волоску голову цѣлый флаконъ eau athénienne… Но вотъ онъ кончилъ. Старый красавецъ, оглянувъ себя въ послѣдній разъ въ широкое туалетное зеркало у котораго сидѣлъ, скинулъ съ плечь пудермантель и, отпустивъ "Теофиля", направился въ уголъ къ висѣвшей тамъ большой иконѣ Спасителя, предъ которою теплилась неугасимая лампада, и сталъ благоговѣйно на молитву, обернувшись спиной къ увѣнчанной гроздіями гологрудой вакханкѣ, глядѣвшей пьяными глазами съ противоположной стѣны… Тотъ же двойственный характеръ набожности и грѣховности носило а все остальное здѣсь: за столѣ предъ зеркаломъ, между цѣлою массой англійскихъ щетокъ, черепаховыхъ гребней, ногтяныхъ пилокъ и всякихъ иныхъ принадлежностей тщательнаго туалета, гранатовыя четки лежали рядомъ съ маленькимъ блѣдно-розовымъ башмачкомъ, очевидно скинутымъ "на память" съ ножки молоденькой балерины; перламутровые крестики изъ Іерусалима, финифтяные образки отъ кіевскихъ святынь висѣли надъ кроватью покрытой жемчужнаго цвѣта атласнымъ одѣяломъ, расшитымъ по краямъ гирляндой розъ изъ справа и съ огромнымъ вензелемъ владѣльца его по срединѣ, работа и подарокъ влюбленной мастерицы рукодѣлья. Запахъ лампаднаго масла пробивалъ сквозь своеобразный букетъ только-что откупоренной большой стклянка духовъ, содержавшей въ себѣ какую-то смѣсь иланъ-иланга, ландыша и вервены, которую Ашанинъ приготовлялъ самъ по изобрѣтенному имъ особому рецепту… Во всемъ этомъ было что-то невольно говорившее о типахъ кавалеровъ давно исчезнувшихъ временъ когда религіозный энтузіазмъ и земныя страсти переплетались органически въ какое-то одно, цвѣтистое цѣлое. Недаромъ прозывалъ Ашанина "un raffinй [47] du temps de la Saint-Barthélémy петербургскій пріятель его, князь Щенятевъ, большой зубоскалъ, острословъ и неудачникъ…
Въ кабинетѣ ждали хозяина похолодѣвшій уже стаканъ чая и актеръ Ростиславщевъ, сѣдовласый и добродушный мудрецъ, за потерей голоса перешедшій безъ малѣйшаго неудовольствія съ амплуа перваго тенора московской оперы за роли податчика писемъ и гостя въ труппѣ Малаго Театра, совершенно довольный пятью рублями разовыхъ которые получалъ за выходъ, благодаря особому предстательству за него Ашанина. Онъ, въ изъявленіе благодарности и преданности Владиміру Петровичу, являлся къ нему аккуратно каждый день въ десять часовъ утра, присаживался къ круглому столу за которымъ тотъ отпивалъ свой чай изъ стакана медленными глотками, дымя въ интервалахъ изъ пѣнковой трубки, изображавшей нагую сирену съ рыбьимъ хвостомъ; вынималъ изъ стоявшаго тутъ же футляра затасканныя отъ частаго употребленія карты и принимался за пасьянсъ, за которымъ хозяинъ въ свою очередь слѣдилъ зоркими глазами. Разговоры между ними были коротки и относилась исключительно къ ихъ домашнимъ, театральнымъ дѣламъ. Съ первымъ ударомъ одиннадцати часовъ Ростиславцевъ также аккуратно вставалъ, раскланивался и отправлялся на репетицію. Не видя у себя утромъ за пасьянсомъ Ростиславцева Ашанинъ по всей вѣроятности удивился бы въ такой же мѣрѣ какъ еслибъ ему сказали что воры прошедшею ночью похитили Царь-пушку изъ Кремля.
— Здравствуйте, Петръ Михайловичъ, говорилъ онъ, выходя, омовенный тѣлесно и духовно изъ спальни и садясь на свое плетеное кресло у стола;- что новаго?
— Три декораціи разрѣшено написать для новаго балета, отвѣтилъ тотъ, укладывая червонную даму на трефоваго короля.
— Вы почемъ знаете? быстро спросилъ Ашанинъ;- у насъ офиціально ничего нѣтъ изъ Петербурга.
— Шрамъ, декораторъ, письмо получилъ, встрѣтилъ его сейчасъ идучи сюда; самъ хотѣлъ къ вамъ быть съ этимъ, пріятель у него тамъ въ конторѣ есть: вмѣсто семи, пишетъ, декорацій, на какія просятъ у васъ въ Москвѣ разрѣшенія, баронъ согласенъ на три, а представленную смѣту въ десять тысячъ изволилъ сократить на двѣ съ половиной.
— Я зналъ это, съ какою-то словно торжествующею улыбкой проговорилъ на это Ашанинъ.
Ростиславцевъ поднялъ за него съ изумленіемъ глаза:
— Какъ такъ, вѣдь вы, говорите, ничего офиціально не получали?
— Я и не офиціально… Варвара Аѳанасьевна открыла, примолвилъ какъ бы таинственно старый красавецъ.
— Гадалка? въ самомъ дѣлѣ? давно это?.
И отставной теноръ, смѣшавъ карты не вышедшаго пасьянса, принялся торопливо тасовать ихъ, не отрываясь взглядомъ отъ своего собесѣдника, откровеніе котораго видимо заинтересовало его.
— Вчера заѣзжалъ къ ней предъ театромъ… Есть тутъ одно обстоятельство безпокоющее меня, примолвилъ слегка морщась Ашанинъ.
— Насчетъ Зильбермана? участливо спросилъ Ростиславцевъ.
Тотъ махнулъ рукой:
