— Что вы про это скажете? проговорила она по-русски въ полголоса, въ виду цѣлой стаи Американокъ облеченныхъ во всѣ цвѣта радуги, въ сопровожденіи своихъ кавалеровъ и подъ водительствомъ чичероне подвигавшихся въ это время къ картинѣ.
— Символика какая-то! процѣдилъ онъ сквозь зубы и какъ-то неестественно щурясь.
— Ну да, конечно, живо возразила она, — такъ и должно быть, вѣдь это видѣніе пророка… въ Библіи… Развѣ вы не читали?
— А вы? спросилъ онъ ухмыляясь.
— Что я?
— Читали сами?
Нѣтъ, она, бѣдная, "сама" не читала, или хорошо не помнила, и залепетала, видимо сконфузясь.
— Все равно… Вещь сама за себя говоритъ… Это такая прелесть, такое величіе и поэтичность концепціи!..
— Принято восхищаться, извѣстно!..
— The famous vision of Hezekiel! сквернымъ англійскимъ акцентомъ произнесъ за ними водившій американскую компанію чичероне.
Заатлантическія дѣвы и Джонатаны такъ и кинулись всѣ вооруженными pince-nez глазами за картину.
— Beautiful indeed!.. O-o, the lovely painting! [57] загоготали кругомъ ихъ птичьи гортани.
— То же вотъ, пропустилъ бѣлокурый, — не сказать бы имъ — онѣ бы такъ и прошли мимо, не замѣтивъ; а на, молъ, говорятъ имъ, вотъ этимъ самымъ восхищаться требуется, онѣ и въ пискъ!.
— Такъ на то онѣ и изъ той страны гдѣ ничего этого нѣтъ и быть не можетъ, проговорила дама чуть-чуть пренебрежительно и скороговоркой, отходя и направляя шаги въ слѣдующую залу.
"Да и не нужно вовсе никому", чуть не добавилъ къ словамъ ея молодой человѣкъ, но почему-то сдержался и поплелся за нею, устало передвигая ноги.
Она повела его прямо къ очаровательному портрету герцогини Урбино, извѣстному подъ названіемъ "La bella di Tiziano", [58] остановилась и опять спросила:
— Ну, а это какъ вамъ нравится?
Онъ посмотрѣлъ на полотно, потомъ за нее, и усмѣхнулся слегка.
— Въ родѣ васъ нѣсколько!..
Она вся вспыхнула отъ удовольствія.
— Развѣ потому что и она рыжа какъ я… Это любимѣйшій цвѣтъ женскихъ волосъ у мастеровъ венеціанской школы, какъ бы поучительно вставила она, — но гдѣ же мнѣ съ моей frimousse идти въ сравненіи съ этою идеальною красавицей! Я никакъ не ожидала что вы способны льстить.
— Льстить? повторилъ онъ, — а я думалъ, напротивъ, вы на меня разсердитесь.
— За что?
— Да потому что лицо у этой госпожи самое интеллигентное.
— Ахъ, вы съ этой стороны нашли у вся сходство со мною? расхохоталась молодая женщина.
Онъ не смутился:
— Нѣтъ, у васъ все же больше смысла въ выраженіи.
— Merci beaucoup!.. Но скажите, перемѣняя тонъ молвила она, глядя ему съ любопытствомъ въ глаза, — неужели вы и къ этой, просто женской, прелести остаетесь равнодушны какъ и ко всему остальному?
Молодой человѣкъ засмѣялся:
— Съ чего же приходить въ восторгъ отъ нѣмаго полотна!
— А еслибъ она была живая, влюбились бы? быстро спросила она.
— Не знаю… Я не влюбчивъ, почелъ онъ какъ бы нужнымъ прибавить.
Она видимо хотѣла что-то сказать на это, не сказана, и только съ неопредѣленнымъ выраженіемъ пожала полными плечами своими:
— Поѣдемте домой, васъ ничѣмъ не разшевелишь.
— Поѣдемте! усмѣхнулся онъ опять.
Они вышли, спустились съ лѣстницы. Ливрейный слуга въ штиблетахъ и culotte courte кинулся за ожидавшимъ на площади ландо вашей дамы… Но она уже перемѣнила намѣреніе.
— Не хотите ли на полчаса сюда, въ Boboli? [59] обратилась она къ своему спутнику, — у меня есть билетъ для входа отъ префекта.
— Извольте.
— Предложите мнѣ руку по крайней мѣрѣ, засмѣялась она опять.- Quel sauvageon! прибавила она, глядя ему еще разъ прямо въ глаза.
Онъ молча подставилъ ей локоть; она продѣла въ него руку, и такъ и повисла на его рукѣ…
У входа въ садъ разгуливалъ полицейскій стражъ. Взглянувъ на пропускной билетъ поданный ему молодою женщиной, онъ почтительно приложилъ руку ко лбу и указалъ вслѣдъ за тѣмъ на раздваивавшуюся впереди аллею, какъ бы говоря: "вправо или влѣво, куда угодно"!
Въ саду было пустынно какъ на Робинзоновомъ островѣ. Тѣнь и свѣжесть такъ и манили укрыться отъ жгучаго италіянскаго солнца подъ густолиственную сѣнь вѣковыхъ платановъ. Наша чета усѣлась на скамью у мраморнаго Фавна…
— Ахъ, какъ хорошо! заговорила дама, сладостно вдыхая полный аромата воздухъ;- когда подумаю какая теперь гадость въ Петербургѣ!.. А здѣсь "лавромъ и лимономъ пахнетъ." Это у Пушкина, кажется, гдѣ-то…
— Не знаю.
— Въ Каменномъ Гостѣ, да, вспомнила… Вы читали?
— Н-нѣтъ, кажется…
— Вы и поэзіи не любите? вскликнула она чуть не въ отчаяніи.
— Отчего же! Некрасова даже и очень люблю.
— Некрасова, протянула она съ гримаской неудовольствія на алыхъ губахъ.
— Ну, конечно, "мужицкій поэтъ", по вашему? скривилъ онъ губы въ свою очередь.
— Развѣ онъ "мужицкій" въ самомъ дѣлѣ? удивилась она; — я ничего его не читала… Нѣтъ, нѣтъ, погодите: "Что ты жадно глядишь на дорогу", что Цыгане поютъ, — это вѣдь его?
— Его.
— Ну, вотъ это я знаю. Се n'est pas mal du tout… И все въ такомъ родѣ, въ демократическомъ, у него?
— "Муза мести и печали", какъ-то невольно изысканно проговорилъ молодой человѣкъ:- настоящій поэтъ своего… нашего, какъ бы поправился онъ, — поколѣнія.
