— Да-а? Ахъ, я непремѣнно въ такомъ случаѣ хочу прочесть его всего. Я хоть и старуха сравнительно съ вами, но все же еще недалеко отстала отъ этого вашего поколѣнія… Мы заѣдемъ отсюда къ Vieusseux [60], и я скажу ему выписать для меня…
— Хорошо сдѣлаете! одобрилъ онъ качнувъ головой, — просвѣтитесь.
— Вы находите что мнѣ это нужно? промолвила она серіознымъ тономъ, межь тѣмъ какъ глаза ея смѣялись.
— Вы, разумѣется, говорите это насмѣхъ, возразилъ онъ нѣсколько раздраженнымъ тономъ, — и полагаете что вамъ черезчуръ достаточно того что вы знаете и въ чемъ, по вашему, вся мудрость человѣческая заключается, а что вотъ меня, напротивъ, требуется выдрессировать къ разумѣнію всѣхъ тѣхъ прелестей которыя мнѣ недоступны… по великой тупости моей, конечно, такъ вѣдь это? заключилъ онъ съ насилованною ироніей.
— За что же вы разсердились, Василій Иванычъ? жалобнымъ голосомъ произнесла молодая женщина;- я ничего про себя не думаю, кромѣ того что ничего серіозно не знаю, какъ всѣ мы, свѣтскія, а ужь никакъ не имѣю претензіи "дрессировать" васъ къ чему-то… А мнѣ просто жалко… ну да, жалко что такой молодой человѣкъ… молодая душа не находитъ въ себѣ никакого отклика на всѣ эти Чудеса искусства которыя я вожу васъ показывать вотъ ужъ сколько дней, а вы, какъ слѣпой какой-то, точно не видите совсѣмъ… Вѣдь все это наслажденія, autant de jouissances, которыя вы будто назло отбрасываете отъ себя, а мнѣ это больно… не разсердитесь на меня опять! — больно за васъ…. Вы не можете же мнѣ запретить de vous porter intérêt, какъ бы неудержимо досадливо вырвалось у нея, и легкій румянецъ выступилъ подъ бѣлоснѣжною кожей ея лица.
Та же внезапная краска покрыла на мигъ и его блѣдныя щеки; глаза сверкнули… Но онъ тотчасъ же опустилъ ихъ.
— Что же дѣлать, не такъ воспитанъ видно чтобы понимать изящное, подчеркнулъ онъ, стараясь сохранить тотъ же ироническій тонъ.
— Не правда! горячо вскликнула она, — вы не семинаристъ какой-нибудь чтобы не понимать…
— Бывшій семинаристъ именно, перебилъ онъ ее;- вы мой паспортъ видѣли: "Не кончившій курса въ Казанской Духовной Академіи, сынъ священника…"
Она замахала руками.
— Не правда, не правда, vous parlez le franèais tout aussi bien que moi, я не вѣрю вашему паспорту!…
— Вы полагаете, онъ… фальшивый?
Молодой человѣкъ измѣнился въ лицѣ…
— Оставьте, какое мнѣ дѣло! торопливо, не доканчивая фразъ, заговорила она: я знаю васъ, а имя все равно… Вы имѣете свои причины, и я уважаю… Когда-нибудь потомъ… когда я заслужу ваше довѣріе… вы мнѣ скажете. А теперь я не хочу, не хочу, и не смѣйте говоритъ объ этомъ!… Я. знаю только que vous êtes aussi bien né que moi, и совсѣмъ не то чтобы вы не были въ состояніи понимать, а просто vous vous faites fort de mépriser l'art, и вотъ это самое я и хотѣла бы знать почему вы считаете нужнымъ его презирать?
Невольная усмѣшка пробѣжала въ складкахъ губъ Поспѣлова (читатель, не сомнѣваемся, давно успѣлъ узнать его, равно какъ и его собесѣдницу): слова ея видимо польстили его самолюбію. Но брови его въ то же время сжались съ какимъ-то сосредоточеннымъ, чтобы не сказать мрачнымъ, видомъ.
— Я ваше искусство, "l'art," не презираю, началъ онъ съ замѣтно дидактическимъ оттѣнкомъ въ рѣчи, — и не скажу, какъ сказано это было нѣсколько лѣтъ назадъ, впрочемъ совсѣмъ не въ томъ смыслѣ какой былъ данъ этимъ словамъ во враждебномъ лагерѣ, что "сапоги выше Шекспира". Я даже нахожу что оно имѣло свою raison d'être въ прежнее время, когда человѣчество не было такъ развито, или, говоря опредѣлительнѣе, когда изъ этого человѣчества почиталось людьми лишь извѣстное привилегированное меньшинство, — все же остальное были илоты, рабы, вассалы, порабощенныя, безправныя, безгласныя существа, потерявшія всякій образъ человѣческій. Для этого меньшинства искусство дѣйствительно представляло собою нѣкій облагораживающій элементъ. Заказывать картину какому-нибудь Рафаэлю или Тиціану все же былъ шагъ впередъ противъ гладіаторской рѣзни или глупыхъ рыцарскихъ турнировъ, хотя бы уже потому что тутъ уважался человѣкъ безотносительно къ его происхожденію и за трудъ его платили деньги, а не брали его даромъ. Наконецъ это давало производящей этотъ трудъ личности возможность выходить изъ состоянія илотизма въ которомъ находились ея собратія…
— Отчего же "илотизма"? возразила графиня Драхенбергъ;- искусство въ Италіи разцвѣло именно въ ту эпоху когда почти каждый городъ былъ отдѣльною республикой и граждане этихъ городовъ пользовались полною свободой. Здѣсь во Флоренціи, я читала, было даже время междуусобныхъ ея войнъ, когда самый низшій классъ народа, его такъ и зазывали "i popolani", взялъ верхъ надъ остальными и правилъ ими сколько-то мѣсяцевъ или лѣтъ, уже не помню.
