Онъ заговорилъ спѣша, съ насилованною горячностью", "взвинчивая себя", какъ говорится, шумихою собственныхъ словъ, въ надеждѣ какъ-нибудь съ разлета, какъ скакуны на охотѣ переносятся черезъ ровъ и ограды, оставить за собою то чувство неодолимой, "барской" брезгливости, что сковывало ему языкъ, не дозволяло ему съ первой же минуты прямо, открыто, "какъ требовалъ его революціонный долгъ", приступитъ къ дѣлу.
— Чѣмъ вы можете помочь, спрашиваете? говорилъ онъ:- всѣмъ! Апостолатомъ, миссіонерствомъ, распространеніемъ въ вашемъ кругу тѣхъ честныхъ убѣжденій которыми руководится революціонная молодежь и лучшіе люди вашей интеллигенціи, тѣхъ "nobles aspirations", какъ вы выражаетесь, которымъ, какъ говорите, вы вполнѣ сочувствуете…
— О да, да! закивала она и головой и руками, — я всегда была d'opinions libérales и объявляла это громко, sans me gêner, всѣмъ… Au prince Jean сколько разъ, et il était même toujours de mon avis… Миташевъ, когда онъ былъ министромъ, называлъ даже меня за это un écureuil révolutionnaire", écureuil, потому что бѣлки рыжи какъ я, — ее qui au fond n'était pas très aimable pour moi, и что эту бѣлку непремѣнно когда-нибудь повѣсятъ въ клѣткѣ на окно III Отдѣленія… Je m'en moquais comme de raison и продолжала, и буду теперь "распространятъ" plus que jamais!…
— Вашъ либерализмъ до сихъ поръ былъ ни на что не нужное свѣтское фрондерство pour passer le temps, перефразировалъ въ болѣе мягкихъ выраженіяхъ эмигрантъ грубый приговоръ по этому предмету, высказанный ему Волкомъ, — отъ этого ни на шагъ не можетъ двинуться впередъ дѣло революціи. Если вы дѣйствительно желаете служить этому дѣлу, идти вмѣстѣ съ нами къ тѣмъ же освободительнымъ цѣлямъ, вы не должны, не имѣете болѣе права довольствоваться этимъ либеральнымъ дилеттантствомъ. Вы обязаны проникнуться искреннею, святою ненавистью къ нашему азіятскому правительству, къ соціальному строю держащемуся имъ и для него, къ тѣмъ преступнымъ порядкамъ подъ гнетомъ которыхъ изнываютъ милліоны живыхъ человѣческихъ организмовъ… Вы обязаны постоянно помнить что по всему лицу Россіи ежедневно, ежечасно, стонутъ разбитыя груди бѣдняковъ, текутъ слезы по изнеможеннымъ лицамъ страдальцевъ…
Бойкія слова и готовыя формулы изъ революціоннаго катихизиса кипучимъ и обильнымъ ключемъ полились изъ его устъ; онъ заговорилъ о "неисходной страдѣ народной" о "голодныхъ желудкахъ массъ" и o "разжирѣвшихъ на потѣ ихъ и крови кулакахъ и хищникахъ на всѣхъ ступеняхъ общественной лѣстницы", о "бездарности", о "тупости правителей" и о "доводимыхъ до полнаго отупѣнія, до лишенія всякаго человѣческаго образа населеніяхъ"…
— Oh, c'est affreux! вскрикивала отъ времени до времени внимавшая ему свѣтская барыня. Вся трепетная, блѣдная отъ волненія, глядѣла она не отрываясь на этого краснорѣчиваго и прекраснаго "tribun populaire"… "Mirabeau, Mirabeau!" проносилось у вся въ головѣ, "какъ онъ хорошъ былъ бы à la chambre des députés, на возвышеніи, съ этимъ выразительнымъ лицомъ и чудесными глазами, et que la Russie serait heureuse!…"
— Но часъ избавленія близокъ, продолжалъ онъ съ улыбкой чаемаго торжества за устахъ:- съ каждымъ днемъ пріобрѣтаемъ мы все болѣе и болѣе приверженцевъ въ интеллигентной средѣ русскаго общества, въ печати и вліятельныхъ кругахъ, и съ каждымъ часомъ все очевиднѣе начинаетъ пасовать правительство предъ силой общественнаго сознанія примыкающаго къ революціи…
— И вы побѣдите, весь народъ пойдетъ за вами! произнесла въ энтузіазмѣ своемъ она, всплескивая ладонями.
— Народъ, повторилъ машинально эмигрантъ и словно поперхнулся на этомъ словѣ… Въ памяти его, во всемъ ея безобразіи возставала сцена въ кабакѣ, въ эпоху "хожденія въ народъ", три дня его революціонной проповѣди… — Народныя массы, заговорилъ онъ оправясь, — опять доведены вѣковою тиранніей до полускотскаго состоянія, относительно этого нечего себя обманывать. У насъ была своя пора розовыхъ иллюзій, страстной вѣры въ народъ, когда намъ казалось легко мирною пропагандой соціальныхъ идей уяснить ему его экономическія условія и гражданскія права, пробудить въ немъ сознаніе своей силы, и тѣмъ вызвать его самого на борьбу съ автократіей, но мы должны были убѣдиться что на это потребовались бы годы, а насъ по пятамъ преслѣдовало правительство… Мы по-прежнему теперь служимъ народу, какъ бы въ чемъ-то извиняясь, добавилъ эмигрантъ, — но уже не разчитываемъ на его иниціативу. Побѣда революціи безо всякаго спроса его дастъ ему свободу и счастіе…
