и у этого камина не то въ усталомъ, не то въ угрюмомъ безмолвіи сидѣли самъ хозяинъ и два пріятеля его, Павелъ Григорьевичъ Юшковъ и князь Пужбольскій, вернувшійся изъ Италіи позднею осенью съ Борисомъ Васильевичемъ и его дочерью и прогостившій всю зиму во Всѣхсвятскомъ. Они только-что вернулись всѣ трое пѣшкомъ изъ церкви гдѣ, въ присутствіи почти трехтысячнаго населенія крестьянъ окрестныхъ деревень и рабочихъ Троекуровскаго сахарнаго завода, отслуженъ былъ благодарственный молебенъ за "чудодѣйственное спасеніе Освободителя-Царя отъ руки злодѣя"…
Всѣ трое равно казались поглощенными тѣми глубоко захватывавшими ощущеніями которыя вынесли они изъ храма, и менѣе всего, видимо, хотѣлось каждому говорить о томъ чѣмъ были вызваны они у него на душѣ,- а на языкъ не шло ничто другое.
Троекуровъ прервалъ молчаніе первый. Онъ прищурился на стоявшіе на каминѣ старинные Нортоновскіе часы:
— Второй часъ, сказалъ онъ, — а Гриши все нѣтъ.
— На Савельевской греблѣ застрялъ, пари держу, быстро возразилъ на это Павелъ Григорьевичъ:- тамъ теперь проѣхать — адъ!
— Я все ждалъ, признаюсь, что онъ къ молебну подъѣдетъ… началъ было опять и тутъ же замолкъ Борисъ Васильевичъ.
На мигъ настало опять молчаніе.
— Да, прислали бъ ихъ сюда посмотрѣть какъ этотъ народъ молился…. неопредѣленно, понуривъ голову и какъ бы про себя, проговорилъ старый морякъ.
Пужбольскій понялъ, и такъ и подскочилъ на своемъ креслѣ.
— И отдали бъ ихъ на его, на его судъ! воскликнулъ онъ:- онъ бы имъ показывалъ настоящій jugement de Dieu, какъ dans le moyen âge!
Онъ пропустилъ пальцы въ свою огненную бороду и дернулъ ее свирѣпо внизъ, словно желая испытать на самомъ себѣ предвкушеніе того что могло ожидать ихъ при такомъ "средневѣковомъ" судѣ народномъ.
Дверь изъ гостиной въ эту минуту шумно отворилась. На порогѣ ея, вся сіяющая, показалась красавица Маша, крикнула "Пріѣхалъ!" и стремительно понеслась назадъ.
Сидѣвшіе поднялись съ мѣста и пошли на встрѣчу пріѣзжему.
Онъ стоялъ посреди гостиной, наклонясь надъ протянувшеюся къ нему рукой Александры Павловны и цѣлуя ее, въ помятомъ дорожномъ пальто, успѣвшій уже загорѣть докрасна отъ вѣтра и весеннихъ лучей въ продолженіе двадцативерстнаго переѣзда въ коляскѣ изъ города, гдѣ онъ вышелъ изъ вагона Московско-Курской желѣзной дороги.
— Наконецъ-то, Гриша, наконецъ! лепетала радостно Александра Павловна, цѣлуя его въ свою очередь въ лобъ.
Маша стояла подлѣ, широко раскрывъ свои вишневые глаза, и глядѣла на него съ какимъ-то недоумѣлымъ выраженіемъ, точно спрашивая себя: все тотъ ли онъ, не подмѣнили-ли ли ей его?.. Она съ нимъ около году не видалась. По возвращеніи своемъ съ отцомъ изъ-за границы она не застала Гриши въ ихъ странахъ: онъ уѣхалъ въ ноябрѣ въ Петербургъ по тяжебному дѣлу въ одномъ изъ департаментовъ стараго Сената о какой-то лѣсной пустоши доставшейся ему по наслѣдству отъ матери, и только теперь возвращался съ береговъ Невы въ родные края.
"Красный такой… и бороду отпустилъ… и совсѣмъ не идетъ къ нему", проносилось у нея короткими абзацами въ головѣ, "и начнутъ они теперь всѣ обнимать его и разспрашивать… и до самаго вечера не успѣешь съ нимъ поговорить"…
Его дѣйствительно всѣ спѣшили обнять теперь: и отецъ, и Борисъ Васильевичъ, и достигшій за два послѣдніе года размѣровъ пивной бочки докторъ Ѳирсовъ, и большой пріятель его, Mr. Blanchard, едва переводившій дыханіе отъ спѣха съ которымъ прибѣжалъ съ завода на звонъ бубенцовъ его ямщицкой тройки. Гриша едва успѣвалъ отвѣчать и улыбался съ тѣмъ растеряннымъ, словно опьянѣвшимъ видомъ какой имѣется всегда у человѣка въ этихъ случаяхъ, на возгласы, спросы, предложенія сыпавшіяся на него со всѣхъ сторонъ:
— Цѣлъ вернулся, здоровъ?
— Слава Богу, какъ видите!.. Телеграмму мою когда получили?
— Третьяго дня вечеромъ… Что такъ долго изъ города ѣхали?
— Дорога ужасная…
— На Савельевской греблѣ, воображаю…
— Два часа бились, едва вывезли лошади…
— Проголодался? Завтракъ тебѣ готовъ.
— Нѣтъ, благодарю, позавтракалъ на станціи желѣзной дороги, ѣсть не хочется. А чаю выпилъ бы съ удовольствіемъ.
— Сейчасъ, сейчасъ!..
И Анфиса Дмитріевна Ѳирсова, бывшая тутъ же, кинулась распорядиться.
— Мы васъ поджидали къ молебну, говорила Александра Павловна.
— Къ молебну? вопросительно повторилъ Гриша, и тутъ же, вспомнивъ, слегка вздрогнулъ, потеръ себя рукой по лицу. — Да, ужасно!..
— Ужасно!.. На такомъ близкомъ разстояніи… пять пуль — и ни царапины…
— Одна впрочемъ, какъ говорятъ, нашлась въ подкладкѣ пальто.
Александра Павловна крестилась:
— Чудо Божіе, чудо!.. Какъ зато и молились за него у васъ сегодня, Гриша! Старики, молодые, дѣти, все плакало…
— Vous l'avez vu? съ жаднымъ любопытствомъ въ глазахъ и голосѣ допытывался Blanchard.
— Qui?
— L'assassin… Le prestoupnik? счелъ онъ нужнымъ перевести по-русски.
— Потомъ, потомъ! прервалъ хозяинъ дома, — дайте ему прежде всего привести себя въ порядокъ и напойте чаемъ, а тамъ милости просимъ ко мнѣ.
