Вся потонувшая въ морѣ луннаго свѣта, у ногъ ихъ лежала вѣчно юная, убранная во всѣ сокровища своей художественной красоты Флоренція и, разсѣкая ее пополамъ, желтый Арно катилъ по узкой ея долинѣ свои рябившія золотомъ воды. Узорчатая цѣпь обнимающихъ ее горъ бѣжала темно-синею грядой по всей линіи горизонта. "Какъ мужъ на стражѣ въ тишинѣ", выступалъ вѣнчанный хвоями Monte Senario съ пріютившимся на его склонѣ мирнымъ Фіезоле, родиною Fra Angelico. На противоположной окраинѣ, справа надъ холмомъ, гдѣ нѣкогда, спасаясь отъ ужасовъ чумы, внималъ Бокаччіо изъ устъ очаровательныхъ синьйоръ и лукавыхъ кавалеровъ соблазнительнымъ разказамъ своего Декамерона, неслись блѣдно-лиловою дымкой пары вечерняго осенняго тумана… А прямо, прямо насупротивъ, поверхъ десятковъ тысячъ крышъ, памятниковъ, башенъ, изъ самаго сердца города, какъ лучшая его жемчужина, какъ бы синтезъ всей изшедшей отъ него творческой силы искусства, несся къ серебрянымъ звѣздамъ волшебный Campanile (колокольня) Джотто, съ надвигавшимся на него сзади осьмиугольнымъ куполомъ Santa Maria del fiore… А надо всѣмъ этимъ небо, темно-лазурное, словно окаменѣвшее, италіянское небо, и тишь, блаженная тишь какъ въ могилѣ…. какъ въ раю…. Тамъ, внизу, будто гдѣ-то неизмѣримо далеко отъ нихъ, горятъ огни, снуютъ кучками люди. А здѣсь, кругомъ ни звука человѣческаго, ни струи въ воздухѣ, ни шелеста въ листкахъ розъ цѣпляющихся по пиластрамъ террасы и доносящихъ до нихъ свой упоительный запахъ…
Графиня уронила руки на перила и налегла на нихъ своею пышною грудью.
— Ахъ, какъ хорошо! вылетѣло у вся глубокимъ, счастливымъ вздохомъ.
— Да… хорошо! вырвалось за ней у эмигранта.
Она, не измѣняя положенія, быстро повернула къ нему шею.
— А! наконецъ-то нашелся такой моментъ когда и васъ зацѣпило, monsieur l'indifférent au beau!..
— Попался, нечего дѣлать! засмѣялся онъ въ отвѣтъ весело звенѣвшимъ смѣхомъ.
Такого "момента", такого свѣтозарнаго луча, дѣйствительно, еще не бывало, не сверкало еще никогда на мрачномъ фонѣ его жизни… Онъ еще не вполнѣ могъ разобраться въ своихъ ощущеніяхъ, но его уже охватывало чувство какого-то никогда еще не испытаннаго имъ удовлетворенія. Онъ исполнилъ все что отъ него ожидалось, болѣе чѣмъ могли ожидать отъ него: партіи теперь открывался кредитъ на такую крупную сумму что успѣху "предпріятій" ничто уже не могло помѣшать… И достигнуто это прямо, "честно", побѣднымъ словомъ "гражданскаго убѣжденія", а не тѣмъ претившимъ его "барству" циничнымъ путемъ на который злорадно указывалъ ему Волкъ… Да, онъ совершилъ все что предписывалъ ему его "революціонный долгъ" — и въ правѣ теперь дать наконецъ волю своему "субъективному чувству", пойти, широко раскрывъ жадныя объятія, на соблазнъ этой ночи этой женщины…
— Попались, повторила она трепетнымъ голосомъ какъ бы вся млѣя и ожидая въ свою очередь…
Онъ безъ словъ подошелъ къ самымъ периламъ, полусклонившись надъ ней, со страстнымъ, едва сдерживаемымъ желаніемъ прильнуть тутъ же поцѣлуемъ къ отдѣлявшейся отъ ворота платья нѣжной кожѣ ея затылка, à la naissance des cheveux, какъ говорятъ Французы, къ той черточкѣ на которой безчисленными колечками вились ея роскошные пахучіе волосы.
— Одна Tony никогда не пойметъ этой прелести, говорила она тѣмъ временемъ какъ бы задумавшись на мигъ. И вдругъ, со мгновенно засверкавшимъ взглядомъ, обернулась къ нему всѣмъ тѣломъ, очутясь при этомъ въ такомъ близкомъ разстояніи отъ него что онъ невольно подался шагъ назадъ:- скажите, вы ее очень любили?
— Tony?
И онъ повелъ съ усмѣшкою плечомъ: — Tony мнѣ сестра, и мы терпѣть не могли другъ друга съ самаго дѣтства. Она всплеснула руками въ невыразимомъ изумленіи:
— Ваша сестра?…
— Да… Настоящее имя мое: Владиміръ Буйносовъ.
— Такъ вы… вы тотъ ея братъ о которомъ она мнѣ какъ-то разъ сказала en passant что онъ давно пропалъ безъ вѣсти… Vous êtes mon cousin?…
— Если хотите…
— Что?
— Давать мнѣ это названіе.
— А вы?
И лихорадочно раскрывшіеся глаза ея съ поблѣднѣвшимъ внезапно лицомъ такъ и вонзились въ его глаза…
— Я… мнѣ этого мало, едва былъ онъ въ силахъ выговорить отъ подымавшагося ему къ горлу внутренняго трепета.
Она вскинулась вся, вздрогнула…
— О, я это знала, я предчувствовала! вырвалось у нея какимъ-то кликомъ торжества.
— Что… что предчувствовали?…
— Что?… Что ты будешь мой — вотъ что! пролепетала она, нежданнымъ движеніемъ закидывая ему руку за голову и притягивая ее къ своимъ пылавшимъ губамъ…
Neo defait fides.
Вѣяло весной, жаворонки уже звенѣли въ разрѣженномъ воздухѣ. Стаявшій снѣгъ журчалъ и прядалъ ручьями по канавамъ и оврагамъ. Теплый вѣтеръ несся въ лицо и кое-гдѣ на взлобкахъ паровыхъ полей ложилась уже маслянистыми пластами взрѣзанная земля подъ сохой прилежнаго крестьянина…
Но въ кабинетѣ Бориса Васильевича Троекурова во Всѣхсвятскомъ, еще трещалъ каминъ,
