Онъ повялъ тогда изъ словъ отца что имъ разбито было цѣлое зданіе иллюзій и надеждъ. Но въ ту пору онъ равнодушно, чуть не пренебрежительно отнесся къ этимъ словамъ… А теперь, теперь они звучали въ его воспоминаніи чѣмъ-то щемящимъ и назойливымъ и вызывали рядъ новыхъ воспоминаній всякихъ мелкихъ, ничтожныхъ по себѣ фактиковъ, но изъ совокупности которыхъ слагалось во внутреннемъ его сознаніи убѣжденіе что отецъ былъ правъ, что въ намѣреніяхъ родителей Маніи относительно его, Гриши, произошло существенное измѣненіе, что "ими потеряна въ него вѣра", что, обращаясь съ нимъ все такъ же какъ съ близкимъ, они не видѣли уже въ немъ того кто такъ долго былъ для нихъ исключительно, родственно дорогъ… И все темнѣе становилось на душѣ молодаго человѣка… Время успѣло сдѣлать свое: раздражающее, болѣзненное чувство которое внушила ему Антонина Буйносова успѣло замереть, оставивъ въ немъ лишь какой-то осадокъ желчныхъ сожалѣній и стыда за себя, за "позорную роль" въ которую она поставила его относительно себя. Онъ если еще и не забылъ ея, то вспоминалъ какъ сонъ, какъ тяжелый сонъ подъ впечатлѣніемъ котораго человѣкъ долго не въ состояніи очнуться и войти въ обычную колею жизни. Онъ почиталъ себя теперь радикально исцѣленнымъ, возвращеннымъ къ жизни, "къ здоровой, нормальной жизни", какъ выражался онъ внутренно. Онъ съ какимъ-то особенно радостнымъ чувствомъ ѣхалъ изъ Петербурга во Всѣхсвятское; онъ тамъ, на берегахъ Невы, жадно стремился "скорѣе, скорѣе опятъ въ ту родную, здоровую атмосферу, подальше отъ тамошняго безсмыслія и безсердечія, отъ цинизма этого себялюбія, тщеславія и мошенничества"… И вотъ онъ пріѣхалъ, онъ здѣсь, — но это уже не то, не то, онъ это чувствовалъ какими-то тончайшими фибрами своего существа, А она, эта недавняя "бѣдовая" дѣвочка, какъ она хороша стада съ этою ея теперь сдержанностью движеній и спокойнымъ взглядомъ!…
Что думала въ то же время Маша — трудно сказать. Она сама не разбиралась въ путаницѣ мыслей, мгновенно набѣгавшихъ и такъ же быстро исчезавшихъ въ ея головѣ. Это были даже не мысли, а какіе-то обрывки мыслей, какія-то недочувствованныя, торопливыя, рѣзко противорѣчившія другъ другу ощущенія. "И гораздо лучше еслибъ онъ остался себѣ тамъ, въ Петербургѣ, а то о чемъ вамъ теперь говорить съ нимъ?.. Бороду отпустилъ и красный такой… И что онъ тамъ дѣлалъ въ Петербургѣ,- опять въ какую-нибудъ влюбился… Папа говорилъ что онъ ему процессъ выигралъ въ Сенатѣ и что онъ свое дѣло, за которымъ ѣздилъ, хорошо ведетъ, что онъ становится очень дѣловымъ, — это очень хорошо… И совсѣмъ не идетъ къ нему борода, зачѣмъ онъ старитъ себя!.. Я ему разкажу, непремѣнно разкажу что я видѣла ее за границей… Онъ какой-то сердитый пріѣхалъ, миссъ Симпсонъ говоритъ съ нимъ, а онъ едва отвѣчаетъ; это даже не учтиво… И какъ долго я его не видѣла, цѣлую вѣчность!.. Какъ будетъ съ нимъ maman теперь, любопытно. А то она въ послѣднее время будто избѣгала совсѣмъ говорить о немъ… Да и папа тоже…"
— Вы не давно изъ-за границы вернулись, Борисъ Васильевичъ? спрашивалъ между тѣмъ Острометовъ, тяготясь молчаніемъ которое считалъ нужнымъ хранить до этой минуты.
— Да, отвѣтилъ Троекуровъ, словно съ просонковъ, — я былъ за границей.
— Avec mademoiselle? продолжалъ тотъ, взглядывая на Машу съ видимымъ желаніемъ вызвать ее на отвѣтъ.
— Да и я была тоже, сказала она.
— Въ первый разъ?
— Въ первый, да…
Степа выразилъ на лицѣ своемъ необыкновенное удовольствіе:
— Я воображаю ваше восхищеніе!
— Чему?
— Ah mon Dieu, всѣмъ… Помилуйте, Европа… Послѣ нашего-то…
Маша подняла на него весело загорѣвшіеся глаза:
— Я ваше предпочитаю… Да и вы тоже, кажется?
— Я? Почему вы такъ думаете?
— Я васъ встрѣтила на дняхъ… — вѣдь это были вы? въ такой большой шапкѣ, наряженные въ допетровскій костюмъ… Я такъ и разсудила что вы непремѣнно должны быть славянофилъ.
Подъ усами Бориса Васильевича скользнула невольная улыбка; онъ повелъ чуть-чуть взглядомъ въ сторону Стелы я затѣмъ осторожно покачалъ годовой по адресу дочери.
Степа покраснѣлъ до самыхъ ушей, но нашелся:
— Это у меня фамильный нарядъ, отъ предка моего, Ефрема Острометова, бывшаго стольникомъ при царѣ Михаилѣ Ѳедоровичѣ.
— Скажите пожалуста, какъ онъ у васъ хорошо сохранился! самымъ серіознымъ тономъ проговорила Маша:- я думала, вы его изъ театра взяли.
Хозяинъ счелъ нужнымъ положитъ конецъ этому разговору:
— Monsieur Blanchard, обратился онъ къ Французу, — въ какую вышину полагаете вы вывести стѣны школы?
Blanchard пустился въ техническія объясненія.
