Острометова хозяинъ посадилъ подлѣ себя. Маша заняла свое обычное мѣсто по другой бокъ отца, — и восхищенный Степа имѣлъ такимъ образомъ возможность увидать вблизи предметъ своего тайнаго обожанія. Онъ находился, впрочемъ, въ довольно угнетенномъ состояніи духа. Онъ еще въ первый разъ въ жизни видѣлъ себя въ настоящемъ порядочномъ обществѣ. Все, начиная отъ хозяевъ и кончая послѣднимъ изъ слугъ, носило на себѣ печать той почтенности, внутреннаго достоинства и какого-то величаваго устоя жизни о какихъ и понятія не могъ онъ себѣ составить въ богатомъ, но безалаберномъ домѣ своей матери, съ его грубымъ гостепріимствомъ и распущенностью, полнымъ съ утра гама, сутолоки и сброда всякихъ Богъ вѣсть откуда и какъ являвшихся и пропадавшихъ гостей, имена которыхъ часто едва помнила его хозяйка. Это были совершенно русскіе семьи и домъ въ ихъ лучшемъ, возведенномъ въ "перлъ созданія", по выраженію Гоголя, образѣ, въ которыхъ жилось честно и истово, по завѣтамъ дѣдовской старины, безо всякихъ уступокъ наслѣдственной правды безпочвенной суетѣ новыхъ временъ. Степа не былъ въ состояніи отдать себѣ ясный отчетъ въ томъ что чувствовалось имъ въ этихъ стѣнахъ, но что-то похожее за испугъ овладѣло имъ въ первыя минуты, — первый разъ въ жизни почувствовалъ онъ боязнь за свою "порядочность"… Но присущее ему самомнѣніе тотчасъ же взяло верхъ надъ этимъ проблескомъ внутренней скромности, и онъ, поднявъ глаза, обвелъ ими смѣло широкій кругъ своихъ сотрапезниковъ. Вниманіе его привлекалъ болѣе всего "петербургскій графъ", въ которомъ онъ почему-то чуялъ себѣ соперника и который въ свою очередь испытывалъ, казалось, такое же чувство нѣкоторой неувѣренности въ себѣ. Онъ съ видимымъ стараніемъ тщился попасть въ настоящій тонъ грансеніорства какой почиталъ для себя обязательнымъ въ своемъ новомъ званіи, отвѣчая на далеко не сложные вопросы хозяйки о томъ давно ли онъ изъ Петербурга и долго ли думаетъ оставаться въ ихъ странахъ. Острометовъ не могъ не замѣтить при этомъ что глаза этого соперника, обращаясь къ матери, то и дѣло искрились косымъ лучомъ по направленію дочери и что выраженіе ихъ не оставляло за малѣйшаго сомнѣнія въ томъ впечатлѣніи какое производила на него юная красавица. Самъ Степа едва смѣлъ глядѣть за нее, а тѣмъ болѣе завести съ нею разговоръ. Сидѣвшій между ними хозяинъ, учтиво обмѣнявшійся съ нимъ нѣсколькими словами безсодержательнаго разговора и впавшій затѣмъ въ какое-то озабоченное повидимому молчаніе, счелъ бы это вѣроятно неприличнымъ, разсуждалъ Степа… Маша видимо также не испытывала никакого особеннаго желанія завести съ нимъ рѣчь и съ серіознымъ лицомъ разговаривала въ полголоса съ высокимъ Французомъ Бланшаромъ, чертившимъ кончикомъ ножа по своей тарелкѣ какой-то воображаемый планъ (планъ строившейся во Всѣхсвятскомъ новой шкоды, находившейся подъ особымъ попеченіемъ дѣвушки). Отъ времени до времени глаза ея, какъ замѣтилъ Степа, отрывались на мигъ отъ этой тарелки ея сосѣда и, чуть-чуть прищурившись, устремлялись на противоположную сторону стола, гдѣ, между сѣдовласою дамой съ англійскимъ типомъ облика и плотнымъ господиномъ съ огненною бородой и сердитымъ выраженіемъ лица, сидѣлъ бѣлокурый и нѣжнолицый молодой человѣкъ, который въ свою очередь задумчиво и украдкой вскидывалъ отъ времени до времени глаза на Машу, и тотчасъ же какъ бы боязливо опускалъ ихъ… "Это еще кто?" спрашивалъ себя Острометовъ покусывая озабоченно усы.
