Но и до хозяйки, и до ея гостя съ лѣвой стороны донесся черезъ раздѣляющее ихъ отъ Маши пространство стола хвостикъ разговора ея съ потомкомъ "стольника Остромета." Александра Павловна вспомнила какъ Маша на дняхъ, по возвращенія съ прогулки, разказывала ей хохоча объ этой встрѣчѣ съ нимъ, и съ ужасомъ, широко открывъ глаза, устремила ихъ теперь на дочь. Графъ Снядецкій-Лупандинъ повелъ въ свою очередь глазами на смутившееся на мигъ лицо Степы — и ухмыльнулся. Степа поймалъ на лету этотъ взглядъ и вскипѣлъ съ этой минуты непремиримою ненавистью къ петербургскому "аристократу"…
— Вы объ этомъ_съ Борисомъ Васильевичемъ поговорите, громко промолвилъ въ это время Павелъ Васильевичъ Юшковъ, отвѣчая этими словами на цѣлую рѣчь которую велъ ему съ самаго начала обѣда сидѣвшій подлѣ него Свищовъ.
— О чемъ это? спросилъ оборачиваясь Троекуровъ.
— О желѣзной дорогѣ на ***, которая должна примкнуть къ магистральной линіи у вашего города.
— А развѣ такая линія предполагается?
— Это будетъ въ значительной мѣрѣ зависѣть отъ вашего превосходительства, полушепотомъ, какъ бы таинственно, произнесъ "московскій браво" и даже подмигнулъ слегка.
Борисъ Васильевичъ вопросительно взглянулъ на него только, и обратился снова съ какимъ то вопросомъ къ Бланшардъ.
Въ гостиной, куда перешли пить кофе, общество разбилось на группы. Хозяйка, ужасно озабоченная мыслью объ "inconvenance" Маши съ этимъ, "бѣднымъ молодымъ человѣкомъ который въ первый разъ пріѣхалъ въ домъ обѣдать," всячески старалась собственною своею любезностью изгладить въ немъ "дурное впечатлѣніе", какое, по ея мнѣнію, должна была произвести на него ея дочь. Она посадила его теперь подлѣ себя, разспрашивала подробно обо всемъ что въ ея понятіяхъ могло интересовать его: о его матери, о которой она слыхала какъ о большой музыкантшѣ, о мѣстѣ его воспитанія, о томъ живалъ ли онъ и прежде въ деревнѣ и нравится ли ему природа ихъ мѣстностей. Степа, состоявшій всегда съ матерью въ отношеніи двухъ враждующихъ лагерей, ни въ какихъ мѣстахъ воспитанія не пробывшій долѣе шести мѣсяцевъ и любившій природу единственно на холстѣ театральной декораціи, отвѣчалъ на это, закатывая глаза къ потолку, что молъ потеря матери нанесла ему "зіяющую рану, которую никакое время не въ состояніи будетъ закрыть", что "счастливѣйшими годами его жизни будутъ конечно всегда его студенческіе годы" и что "жизнь онъ разумѣетъ только въ природѣ и для природы." Александра Павловна даже нѣсколько умилилась, услыхавъ такія хорошія, хотя и не совсѣмъ понятныя ей, слова.
А графъ Снядецкій-Луландинъ между тѣмъ расточалъ всѣ цвѣты своей петербургской свѣтскости предъ взиравшею на него безмолвно и какъ бы пытливо Машей. Она будто изучала его, она "такихъ" еще не видала. "Говори, говори, любопытно"! прочелъ бы онъ, еслибы былъ способенъ къ наблюдательности въ эту минуту, въ ея голубыхъ, искрившихся и внимательныхъ глазахъ. Но онъ, сидя противъ нея на кончикѣ кресла съ чашкою кофе въ рукахъ, до горячей влаги котораго не рѣшались еще притронуться его губы, онъ объяснялъ себѣ внимательное выраженіе этихъ глазъ тѣмъ выгоднымъ впечатлѣніемъ которое очевидно производила на нее его особа, его "свѣтское положеніе", интересъ вносимый въ ея "скучную деревенскую жизнь", тѣмъ что онъ разказывалъ ей о столичной жизни, о томъ высшемъ мірѣ о которомъ, говорилъ онъ себѣ, "она не можетъ имѣть никакого понятія"… Онъ со своего чиновничьяго міровоззрѣнія не въ состояніи былъ угадать что эта воспитанная въ деревенской глуши дѣвушка складывала въ умѣ своемъ изо всего того что сообщалъ онъ ей заключеніе о немъ самомъ не далеко расходившееся съ тѣмъ какое о немъ вывелъ большой петербургскій свѣтъ велѣлъ за его появленіемъ въ гостиныхъ въ его новопріобрѣтенномъ графскомъ званіи. Онъ почиталъ себя ровней, чуть даже не выше стоящимъ на іерархической лѣстницѣ ("вѣдь она же не титулованная", разсуждалъ онъ) этой дочери "никакой должности незанимающаго отставнаго генерала", которой повѣствовалъ онъ теперь все о тѣхъ же Александровскихъ кавалерахъ партнерахъ его въ клубѣ, о послѣднемъ выходѣ въ "Зимнемъ" и о назначеніи графа Паванова, — "этого véritable homme d'état", пояснилъ онъ внушительнымъ тономъ, — на высшій государственный постъ.
— Павановъ? повторила вопросительно Маша; — ахъ да! вспомнила она, — онъ еще родня папа.
— Родня? протянулъ Петръ Капитоновичъ съ особымъ оттѣнкомъ уважительности и впалъ даже въ нѣкоторую задумчивость по этому случаю.
"Тутъ все, все, — красота, воспитаніе, богатство, связи, большія связи"! перебиралъ онъ мысленно, — "и къ тому еще какой-то оригиналъ или лѣнтяй отецъ, который держитъ ее взаперти въ деревнѣ и ждетъ чтобы петербургскіе женихи явились къ нему сюда за лакомымъ кусочкомъ… Ну и прекрасно, прекрасно, я тутъ теперь, тутъ и посмотримъ теперь, посмотримъ…"
И Петръ Капитоновичъ умильно, искательно прижмуривая глазки отъ сладости охватывавшихъ его чаяній, обращался снова къ дѣвушкѣ съ разказами о шталмейстерѣ князѣ Шастуновѣ и статсъ-секретарѣ Мольскомъ, съ которыми онъ былъ "tout à fait intime"…
