— Съ чего же начать? говорилъ онъ, натягивая колки на ручкѣ гитары.
— А вотъ сейчасъ графъ про Испанію сказалъ: ты и поднеси ему изъ андалузской поэзіи, посовѣтовалъ Свищовъ.
Степа запѣлъ. Голосъ его, уже значительно надорванный, звучалъ все еще прелестными звуками мягкаго груднаго баритона съ теноровымъ тембромъ и наусканнымъ цыганскимъ пошибомъ. Это былъ одинъ изъ тѣхъ рѣдкихъ по качеству голосовъ которые, какъ большинство получаемыхъ русскими людьми отъ природы даровъ, гибнутъ безвременно отъ нерадѣнія и недостатка школы… Пѣлъ онъ на весьма извѣстный, дѣйствительно испанскій мотивъ какія-то невозможныя слова:
Разсѣянные по угламъ гостиной чада и домочадцы Всѣхсвятскаго торопливыми и осторожными шагами потянулись къ поющему и сомкнулись кругомъ него внимательною тѣсною стѣной. Пужбольскій, сдававшій въ эту минуту карты, откинулся, не додавъ прикупки, въ спинку своего стула, восклицая:
— Tudieu, quelle voix!… Но что это за слова, какія онъ слова поетъ?
продолжалъ заливаться Степа.
— Non, c'est un peu fort, это чортъ знаетъ что такое! такъ и прыснулъ пламенный князь, вскакивая съ мѣста;- онъ хочетъ летѣть въ Гренаду со слезкой, съ одною слезкой, pour la fourrer dans une bague…. Да вѣдь она по дорогѣ сто тысячъ разъ успѣетъ высыхать "на крылахъ его любви"… И онъ за это будетъ свою кровь проливать; oh l'imbécile, l'imbécile!….
Онъ кинулся съ мѣста къ пѣвцу, сопровождаемый смѣшливымъ докторомъ, которому и голосъ Острометова, и этотъ комическій взрывъ его партнера доставляли равно не малое удовольствіе.
— Pardon, monsieur, обратился князь къ Степѣ, едва допустивъ его допѣть до конца, — кто эти слова сочинилъ: которыя вы сейчасъ пѣли?
Стела какъ бы смущенно опустилъ глаза:
— Пріятель мой одинъ…
— Самъ, самъ творилъ, прервалъ его Свищовъ, надрываясь отъ хохота и подмигивая спрашивавшему обоими глазами:- все его, и слова и музыка, подчеркнулъ онъ лукаво.
— Ah!… Alors je n'ai rien à dire, проговорилъ кланяясь Пужбольскій, и быстро зашагалъ назадъ къ покинутому имъ игорному столу.
Инцидентъ этотъ нисколько впрочемъ не помѣшалъ дальнѣйшему успѣху "втораго Фора". Несомнѣнно красивый голосъ его и самый этотъ цыганскій пошибъ его пѣнія, неотразимо дѣйствующій на русскіе нервы, произведи на зрителей самое чарующее впечатлѣніе. Маша, не отрываясь, слѣдила за переборами руки его по струнамъ гитары, какъ будто отъ нихъ, отъ этихъ струнъ, неслись тѣ живые звуки которые глубоко хватали ее за душу; но глазъ она не поднимала. "Взглянешь на его лицо — и разочаруешься", проносилось у нея въ мысли…. Самъ Борисъ Васильевичъ, опустившись въ отдаленіи въ кресло и закрывъ глаза рукой, словно ушелъ весь во мглу какихъ-то далекихъ, щемящихъ воспоминаній. Учитель Молотковъ, самъ весьма музыкальный и обладавшій хорошимъ голосомъ молодой человѣкъ, билъ безсознательно ладонями по воздуху, намѣчая ладъ пѣсни и весь словно потонувъ въ ея забирающей мелодіи…
Но вотъ Степа оборвалъ вдругъ, шевельнулъ плечами, оглянулся кругомъ какимъ-то строгимъ взглядомъ. Руки его мягко притронулись къ струнамъ опять…
Началъ онъ pianissimo, и чѣмъ-то неотразимо жгучимъ ударило теперь по сердцамъ у всѣхъ. Что-то ни съ чѣмъ не сравнимое, родное, самобытное, несущее къ какой-то далекой, таинственной старинѣ, что-то бодрящее и сладко томительное въ одно и то же время плыло и сверкало въ волнѣ этихъ звуковъ, приправленныхъ какими-то безсмысленными, дикими словами… Все замерло на мигъ въ лихорадочномъ ожиданіи, готовое тутъ же пристать на самой вершинѣ постепенно крѣпчавшаго crescendo…
И дѣйствительно, Острометовъ внезапно метнулъ еще разъ взглядомъ кругомъ, и всѣ, Маша, Молотковъ, Пецъ, Гриша, докторъ Ѳирсовъ, сіяя мгновенно загорѣвшимися глазами, подхватили разомъ:
— Народъ сочинившій такую вещь — великій народъ, батенька мой! вскликнулъ докторъ Ѳирсовъ, швыряя карты свои на столъ въ порывѣ восторга.
— Не сочинилъ, закипятился тутъ же Пужбольскій, — а занесъ съ какихъ-нибудь вершинъ Памира, или въ Золотой Ордѣ ей научился. Это Востокъ, чистый Востокъ, mon cher monsieur…
— Россія-матушка, ширь, русская, необъятная ширь, стоялъ на своемъ Ѳирсовъ, смаргивая съ рѣсницъ выкатившіяся на нихъ слезы.
