Александра Павловна быстро прошла чрезъ гостиную въ свой покой, а оттуда въ отдѣленіе дома которое занимали сынъ ея и Вячеславъ Іосифовичъ Павличекъ.
Между тѣмъ, въ тарантасѣ, увозившемъ изъ Всѣхсвятскаго графа Снядецкаго-Лупандина съ его спутникомъ Свищовымъ, происходилъ такого рода разговоръ.
— Вы меня извините, говорилъ Петръ Капитоновичъ (онъ былъ очень возбужденъ и видимо старался поддержать въ себѣ это возбужденіе), — вы меня извините, но я принужденъ выразить… замѣтить, такъ сказать, вамъ мое удивленіе тому какъ вы, можно сказать, странно… болѣе даже чѣмъ странно, относились ко мнѣ въ домѣ гдѣ я въ первый разъ… и гдѣ по моему положенію я заслуживаю, позвольте мнѣ сказать, болѣе уваженія…
— Да вы это о чемъ, съ чего вы? спрашивалъ недоумѣло "московскій браво", стараясь въ темнотѣ разглядѣть выраженіе лица говорившаго.
— Тѣмъ болѣе, продолжалъ язвительно тотъ, — что, сколько я могъ замѣтить, сами вы не пользуетесь въ этомъ домѣ какимъ-нибудь, такъ сказать, особеннымъ расположеніемъ.
— А на чорта оно мнѣ нужно! воскликнулъ нахалъ, — плюю я на ихъ расположеніе.
— Такъ, можетъ-быть, и они со своей стороны… началъ и не договорилъ графъ, — а это мнѣ, позвольте вамъ сказать, весьма непріятно что вы позволяете себѣ при дамахъ называть меня такимъ неприличнымъ образомъ…
— Какъ это зазывать… про что это вы?
— Сами, кажется, должны понять!… Еслибы мы были съ вами и въ болѣе, такъ сказать, интимныхъ отношеніяхъ, такъ и тутъ… А мы съ вами недавно только на желѣзной дорогѣ познакомились, и вы позволяете себѣ при дамахъ называть меня какимъ-то Pierrot… Я для васъ не pierrot, милостивый государь, и ни для кого не желаю быть Pierrot, и не могу дозволить вамъ этой дерзости, кипятился все болѣе и болѣе Петръ Капитоновичъ, — не могу и не хочу! кричалъ онъ уже крикомъ, стуча кулакомъ по кожанному фартуку пристегнутому къ кузову тарантаса.
Свищовъ расхохотался самымъ безцеремоннымъ образомъ:
— Ахъ, такъ это вы вотъ изъ-за чего, изъ-за французской пѣсенки, которую всякое малое дитя знаетъ:
— И я знаю-съ, я не хуже васъ воспитанъ:
и прочее… Только вы не имѣли никакого права относить это ко мнѣ, и я покорнѣйше прошу васъ не забывать что я въ моемъ положеніи… въ моемъ, такъ сказать, званіи, произнесъ онъ съ необыкновенною внушительностью, — не могу этого ни вамъ, ни кому иному на свѣтѣ дозволить.
— Ого, какъ грозно, ваше сіятельство! захохоталъ, не смущаясь, изъ своего угла Свищовъ;- это что же должно собою изображать: вызовъ мнѣ что ли?
— То-есть, какъ вы это понимаете: "вызовъ"? опѣшилъ внезапно графъ Снядецкій-Лупандинъ.
— На барьеръ, то-есть, желаете поставить меня? объяснилъ спокойно тотъ;- такъ я отъ этого никогда не отказываюсь, считаю долгомъ предварить васъ.
Петру Капитоновичу сдѣлалось холодно:
— Я полагаю, въ настоящемъ случаѣ было бы, такъ сказать, рановременно прибѣгать къ такой крайности, пробормоталъ онъ, кутаясь какъ-то особенно тщательно въ шинель свою, — но я васъ очень прошу впредь…
— Такъ что жь объ этомъ толковать! перебилъ его спутникъ за полусловѣ. — Есть у васъ спички папироску зажечь?..
Гриша Юшковъ въ теченіе всего вечера не проронилъ ни слова. Онъ сидѣлъ вдали отъ пѣвшаго Острометова, погруженный въ какое-то странное настроеніе духа. Волна пѣнія уносила и его вмѣстѣ съ прочими, но къ сладостному ощущенію производимому на него этимъ пѣніемъ примѣшивалось какое-то назойливое ощущеніе недовольства, что-то похожее на досаду не то за самого себя, не то на пѣвца, на нескрываемый восторгъ возбуждаемый его голосомъ въ слушателяхъ его и слушательницахъ… Этотъ "концертъ", проносилось у него въ мысли, нарушалъ весь обычай, весь издавна знакомый и дорогой ему обычай вседневной жизни во Всѣхсвятскомъ: тихіе разговоры въ тѣснодружескомъ кружкѣ или чтеніе хорошей книги за круглымъ столомъ, на которое послѣ вечерняго чая собирались всѣ жители дома, веселый смѣхъ Маши, вѣчные споры его съ нею… Онъ ѣхалъ изъ Петербурга радостно чая найти все тѣми же эти издавна заведенные милые ему порядки. И вдругъ не то, совсѣмъ не то: новыя лица, глупая гитара какая-то… И никогда музыкантшею она не была, а теперь и не оторвешь ее, точно будто околдованная сидитъ…" И онъ изподлобья слѣдилъ, все замѣтнѣе хмурясь и покусывая губы, за восхищеннымъ выраженіемъ искрившихся глазъ дѣвушки, — и на душѣ его становилось все тоскливѣе и тоскливѣе…
Онъ поспѣшно поднялся съ мѣста и отошедъ въ самый отдаленный уголъ гостиной, къ одному изъ оконъ выходившихъ въ садъ, въ ту минуту когда гости поднялась прощаться: ему инстинктивно претило быть вынужденнымъ подать руку этимъ незнакомымъ и уже антипатичнымъ ему людямъ.
