— Я къ вамъ, какъ бы не почитая нужнымъ отвѣчать на такіе суетные вопросы, проговорилъ гробовымъ голосомъ Свищовъ, — я къ вамъ отъ графа Петра Капитоновича Снядецкаго-Лупандина.
— Это ты, значитъ, къ нему послѣ вчерашняго поѣхалъ… Я вѣдь, братъ, ничего не помню, примолвилъ все съ тою же самодовольною молодцоватостью Степа, махнувъ рукой.
— Отъ котораго я уполномоченъ передать вамъ письмо, продолжалъ тотъ какъ бы опять пропуская сказанное мимо ушей.
— Письмо?…
У Степы какъ-то вдругъ екнуло серди, е отъ этого страннаго, офиціальнаго тона человѣка съ которымъ онъ состоялъ въ обычной ему "амикошонской" дружбѣ.
Тотъ вынулъ конвертъ изъ кармана, поднялся съ мѣста, передалъ его Острометову, кивнувъ при этомъ короткимъ холодно-учтивымъ поклономъ и, усѣвшись, принялся опять все также мрачно крутить усы свои.
Степа задрожавшими пальцами сорвалъ обложку письма… Предъ нимъ смутно пронеслось представленіе о чемъ-то происшедшемъ между нимъ и тѣмъ кто писалъ ему теперь, но что именно произошло, онъ никакъ это не могъ возстановить въ своей памяти.
Письмо, писанное по-французски (оно отъ слова до слова продиктовано было Петру Капитоновичу Свищовымъ), гласило между тѣмъ слѣдующее:
"Милостивый государь, — ваше невыразимое поведеніе (Votre inqualifiable conduite) относительно меня вчера за ужиномъ у господина Троженкова (monsieur de Trojenkof) ставитъ меня въ неизбѣжную необходимость просить у васъ удовлетворенія, которое приличествуетъ благорожденнымъ людямъ (qui est d'usage entre gens bien nés), а потому покорнѣйше прошу васъ поручить избранному вами лицу уговориться объ условяхъ имѣющей быть между вами встрѣчѣ съ подателемъ сего, господиномъ Свищовымъ (monsieur de Svistchof) сдѣлавшимъ мнѣ честь принять на себя званіе моего секунданта".
Это было, какъ говорится, коротко и ясно… Слишкомъ ясно! Роковыя строки запылали въ глазахъ Степы Говорилова въ видѣ огненной надписи начертанной невидимыми перстами на стѣнѣ пиршеской залы царя Валтасара. Почтовый листокъ выпалъ у него изъ рукъ.
— Что это… что я ему сдѣлалъ? пролепеталъ онъ, мѣняясь въ лицѣ.
— Это вы должны сами звать, произнесъ Свищовъ на глубочайшихъ басовыхъ нотахъ своего голоса.
— Ничего не знаю… Не помню, Христосъ мнѣ свидѣтель! принялся креститься обѣими руками "потомокъ бояръ Острометовыхъ".
— Вы позволили себѣ, при трехъ свиѣьтеляхъ, тщательно подчеркнулъ тотъ, — наговорить графу такихъ дерзостей которыя могутъ быть омыты только кровью одного изъ васъ.
— Да я былъ пьянъ, до положенія ризъ пьянъ, самъ ты видѣлъ! принялся въ волненіи колотитъ себя кулакомъ въ грудь Степа, въ вящее убѣжденіе посланца отъ своего врага:- ты пожалуста, другъ мой, объясни ему это, образумь… Что-жь въ самомъ дѣлѣ, изъ-за такой глупости… Я могу даже написать ему, ты только помоги мнѣ изложитъ получше…
— Вы забываете, кажется, произнесъ съ высшимъ достоинствомъ "московскій браво", — что я состою секундавтомъ, а въ настоящую минуту и представителемъ вашего противника и что вы поэтому не имѣете никакого права разчитывать на какія-либо пріятельскія услуги съ моей стороны. Тѣмъ болѣе что никакихъ ни устныхъ, ни письменныхъ объясненій отъ васъ графъ принимать не намѣренъ; онъ такъ меня и просилъ вамъ передать.
— Чего-жь онъ хочетъ? взвизгнулъ отчаяннымъ голосомъ Степа Говориловъ.
— Крови, я вамъ сказалъ, пробасилъ Свищовъ, закусывая губу до боли чтобы не разразиться хохотомъ удовольствія которое доставляло ему зрѣлище террора напущеннаго имъ на свою жертву. — И полагаю что для вашей репутаціи, протянулъ онъ, — лучше будетъ отложитъ всякія такія объясненія въ сторону и приступить прямо къ дѣлу.
— "Къ дѣлу", повторилъ растерянно Степа, безсознательно разводя руками.
— Да… Иначе довѣритель мой, и я самъ, можемъ подумать что вы только на оскорбленіе храбры.
Слова эти внезапно словно хлыстомъ хлестнули по больному тщеславію Степы. Поблѣднѣвшее лицо его заалѣло мгновенно выступившею на немъ краской. Онъ повелъ быстрымъ взглядомъ на говорившаго, на кругленькое личико Плеханова, безмолвно, съ наивнымъ любопытствомъ въ ребяческихъ чертахъ внимавшаго непонятному для него на половину разговору, и поднялъ голову съ очевиднымъ намѣреніемъ показать себя со своей стороны на высотѣ положенія. Ему достало даже силы вызвать на уста что-то въ родѣ небрежной улыбки, которая по его мнѣнію какъ нельзя болѣе приличествовала въ данномъ случаѣ "настоящему джентльмену":
— Что же, театрально проговорилъ онъ вмѣстѣ съ тѣмъ, — если вашему графу непремѣнно требуется кровь, я для его удовольствія могу пролить мою.
— Или его, докторально добавилъ "le général Suichef":- въ честномъ бою шансы противниковъ совершенно одинаковы.
— Какъ случится… Хотя его крови я нисколько не жажду, отвѣтилъ на это Острометовъ, и съ такою повидимому спокойною твердостью что вражій посланецъ какъ бы съ недоумѣніемъ покосился за него: не ошибся ли я молъ въ разчетѣ на его трусость?
— Намъ остается, значитъ, приступитъ къ обсужденію условій дуэли… Имѣете ли вы въ виду секунданта?
