— Конечно… Нѣтъ, вотъ я тебѣ разкажу, случай былъ одинъ, когда я служилъ въ полку, вспомнилъ вдругъ отставкой унтеръ-офицеръ: — мы вотъ такъ вечеромъ разъ сидѣли на квартирѣ у одного изъ вашихъ вольноопредѣляющихся. Славный такой малый, звали его Пеструшкинъ, не бѣдный былъ и веселый такой, душа общества мы его все звали. И вотъ именно объ этомъ самомъ, о храбрости, пошелъ у васъ разговоръ. И кто-то тутъ сказалъ что все же для каждаго должна быть смерть хоть немножко страшна. А Пеструшкинъ говоритъ на это: "А вотъ я, говоритъ, ни чуточки ея не боюсь; скажи мнѣ кто-нибудь хоть сейчасъ застрѣлиться, я такъ и сдѣлаю"… А у насъ былъ другой вольноопредѣляющійся, Шефельсонъ, изъ крещеныхъ Евреевъ, — и жидъ же, я тебѣ скажу, жидъ! — онъ и говоритъ Пеструшкину: "Такъ вы, можетъ, застрѣлитесь отъ того что у васъ денегъ нѣтъ?" и смѣется, знаешь, такъ глупо… А Пеструшкинъ вынулъ изъ кармана конвертъ и вытащилъ изъ него деньги, онъ только утромъ получилъ съ почты, — триста рублей было:- "Ошиблись, говоритъ, вотъ видите." Жидъ и расхохотался: "Ну, говоритъ, теперь, значитъ, вы ни за что не застрѣлитесь." — "Пари?.."
— Это, то-есть, кто же, жидъ предложилъ? спросилъ Острометовъ, сильно заинтересованный разказомъ.
— Нѣтъ, самъ Пеструшкинъ это ему предлагаетъ…
— Серіозно?
— А вотъ слушай! Сидитъ онъ себѣ, какъ теперь вижу, на стулѣ верхомъ, толстую папироску куритъ, — самъ онъ знаешь вертѣлъ всегда, — и смѣется. "Снимите, говоритъ, пожалуйста со стѣны вотъ этотъ револьверъ." Тотъ снялъ. "Заряженный!"' спрашиваетъ. — "Не могу сказать навѣрно, говоритъ Пеструшкинъ:- я недавно изъ него стрѣлялъ, а всѣ ли заряды выпустилъ не помню: кажется не всѣ." — "Такъ-какое-же вы пари предлагаете?" спрашиваетъ опять жидъ. "А такое что я сейчасъ вложу револьверъ въ ротъ и буду дергать курокъ на всѣ шесть зарядовъ. Не выстрѣлитъ, деньги эти показываетъ, — ваши, а выстрѣлитъ, — вы товарищамъ въ память мою пирушку устройте и чтобы вина на ней было столько сколько въ кого влѣзетъ"… И жидъ этотъ, можешь себѣ представить, началъ еще съ нимъ тутъ торговаться, вынулъ двадцать пять рублей и говоритъ что онъ больше "ни гроша не можетъ пожертвовать на пари". А глаза у подлеца такъ и впились въ деньги на столѣ. Пеструшкинъ вынулъ изъ пачки двадцатипятирублевую бумажку. "Ну, вотъ, говоритъ, мои противъ вашихъ, а остальныя все равно пусть идутъ компаніи на тризну по мнѣ. Согласны?" спрашиваетъ. Жидъ даже вздрогнулъ: онъ, знаешь, разчитывалъ на гешефтъ: держать двадцать пять противъ трехсотъ. "Что же, говоритъ, дѣлать, согласенъ". Пеструшкинъ взялъ револьверъ и сунулъ его себѣ въ ротъ…
— И ему позволили? воскликнулъ, весь даже поблѣднѣвъ Степа.
— Кто?
— Да всѣ вы… Сколько васъ тутъ было?
— Человѣкъ шесть.
— Какже вы могли дозволить… не былъ онъ даже въ силахъ договорить.
— А какже не дозволять было когда человѣкъ хочетъ? Вѣдь это было бы же нарушеніе свободной воли человѣка, Степа, самымъ убѣжденнымъ тономъ отвѣтилъ на это Плехановъ.
Стела рукой махнулъ:
— Ну, ну, продолжай!..
— Вотъ онъ положилъ его въ ротъ и началъ за курокъ держатъ. Разъ — ничего, другой — ничего, третій опять ничего… А жидъ, знаешь, стоитъ противъ него, даже лицо его все дергаетъ. "Не заряженный", говоритъ… Вдругъ, какъ грянетъ…
— Черепъ въ дребезги? договорилъ за него Степа, совершенно отчетливо, съ переворачивавшимъ всю его внутренность ужасомъ, воспроизводившій всю эту сцену въ своемъ артистическомъ воображеніи.
— Да, знаешь, кровью его и мозгомъ такъ и обрызгало одного тутъ. Грекъ у насъ такой былъ, Психаки, который ближе къ нему сидѣлъ… Такъ вотъ я къ тому это разказалъ, Степа, заключилъ "Плеша", улыбаясь своею дѣтски наивною улыбкой, — что развѣ это храбростью слѣдуетъ называть? Это просто у кого только нервы крѣпки.
Степа, уложивъ локти на столъ, сидѣлъ, ухватившись руками за голову и закрывъ глаза. Невозмутимое спокойствіе пріятеля производило на него какое-то подавляющее впечатлѣніе.
Такъ прошло нѣсколько времени. Онъ поднялъ наконецъ голову и воззрился на своего собесѣдника, который между тѣмъ, все съ тою же улыбкой на алыхъ губахъ рта похожаго на пуговку, выбиралъ съ неприбранныхъ еще со стола тарелокъ съ остатками ужина цыплячьи косточки и кидалъ ихъ въ широко открывавшуюся на встрѣчу имъ пасть большаго, кудластаго тернёва Степы, вбѣжавшаго вслѣдъ за нимъ изъ передней.
— Эхъ ты, Ахиллъ! промолвилъ еще разъ Острометовъ съ какимъ-то на этотъ разъ страннымъ оттѣнкомъ не то удивленія, не то зависти, — ты, пожалуй, готовъ при случаѣ такую же штуку отмочить?
Тотъ беззаботно плечами пожалъ:
— Что же, Степа, конечно, еслибъ я въ такомъ же положеніи былъ… Пиль, Блекъ! крикнулъ онъ, приловчаясь кинуть новую косточку такъ чтобъ она попала прямо въ носъ собакѣ.
— Да вѣдь тутъ какое же "положеніе", Плеша? Изъ-за чего, подумай, сдѣлалъ эту глупость человѣкъ.
"Плеша" посмотрѣлъ на него какъ бы съ удивленіемъ:
— Да какже, Степа, вѣдь обидно что какой-нибудь жидъ смѣетъ говорить что ты можешь застрѣлиться только потому что у тебя денегъ нѣтъ.
