"Да онъ, чортъ его возьми, совсѣмъ молодцомъ держится!" говорилъ себѣ Свищовъ, мрачно и, безмолвно поглядывая на него въ это время, — "клялся я тому и божился что струситъ онъ непремѣнно и будетъ на мѣстѣ прощенія у него просить, а тутъ пожалуй окажется что тотъ отъ страха въ Петербургъ удеретъ… Ужъ очень глупо выйдетъ въ такомъ случаѣ…
— Намъ остается поэтому рѣшить только насчетъ времени и мѣста, сказалъ онъ громко.
— Когда угодно, исключая завтрашняго дня, поспѣшно отвѣтилъ Острометовъ:- вы понимаете, надо же имѣть время сдѣлать кое-какія распоряженія на случай…
Онъ какъ бы не счелъ нужнымъ договорить. — А затѣмъ когда вамъ угодно!
— Насчетъ мѣста, началъ опять секундантъ графа Снядецкаго-Лупандина, — я предложилъ бы для удобства противниковъ среднее разстояніе entre leurs résidences respectives, ввернулъ онъ почему-то по-французски, — а именно, лѣсокъ въ имѣніи общаго знакомаго нашего Степана Акимовича Троженкова, будто самою природой устроенный для подобнаго рода пріятнаго времяпрепровожденія, уже нѣсколько игриво объяснилъ онъ.
— Мнѣ все равно, промолвилъ все съ тѣмъ же джентльменскимъ равнодушіемъ Степа, — всякое мѣсто годится pour se couper la gorge, щегольнулъ и онъ подходящею ad hoc французскою фразой.
Свищовъ отвѣчалъ на это поклономъ по всѣмъ правиламъ рыцарскаго обычая: апробую, молъ, и хвалю, Разговаривать дальше было не о чемъ.
Свищовъ кашлянулъ, поклонился еще разъ:
— Мнѣ остается затѣмъ, проговорилъ онъ, выдерживая до конца принятую имъ на себя офиціальную роль, — пожелать вамъ доброй ночи и вернуться къ пославшему меня, который уже рѣшитъ окончательно въ какой именно день быть предстоящей между вами встрѣчѣ. Я буду имѣть честь обратился онъ къ Плеханову, — извѣстить васъ объ этомъ письменно никакъ не позднѣе завтрашняго вечера.
— Отлично, отлично будетъ! блаженно заголосилъ тотъ;- я рано утромъ съѣзжу въ городъ къ Кондратію съ пистолетами, и пуль у него возьму, и всего…
— Да, сдѣлайте милость, это ужь на васъ возлагается; у графа никакого оружія нѣтъ, а у меня револьверъ одинъ, — съ этимъ выходить въ дуэли не полагается.
— Не полагается, поспѣшилъ подтвердить отставной унтеръ-офицеръ съ видомъ знатока, — какъ можно съ револьверомъ! Смѣшно даже…
И онъ залился вдругъ раскатистымъ, тоненькимъ смѣхомъ, похожимъ впрочемъ болѣе на крысій пискъ чѣмъ на настоящій человѣческій смѣхъ.
— Итакъ имѣю честь кланяться, господа! сурово произнесъ "le général Suichef", какъ бы протестуя этимъ тономъ противъ неприличной въ такую минуту веселости. Онъ кивнулъ присутствующимъ короткимъ кивкомъ, повернулся и зашагалъ по направленію къ передней, весьма недовольный въ душѣ результатомъ своего браннаго посольства.
— Вы могли бы переночевать у меня, крикнулъ ему въ слѣдъ хозяинъ дома:- а то что же вамъ ночью ѣхать.
— Позвольте на сей разъ отклонить ваше гостепріимное предложеніе, отвѣтилъ на это съ достоинствомъ тотъ:- я уже имѣлъ случай замѣтить вамъ что въ настоящую минуту обязавъ забыть мои личныя, какъ давнишняго знакомаго вашего, отношенія къ вамъ… Sauf à les reprendre plus tard, если вамъ угодно будетъ, милостиво заявилъ онъ въ заключеніе и вышелъ на этой фразѣ съ побѣднымъ лицомъ въ переднюю.
Плехановъ выбѣжалъ провожать его въ переднюю, но Степа не счелъ нужнымъ сдѣлать то же. Онъ остался сидѣть на своемъ стулѣ, придавъ теперь лицу своему новое, печально вдумчивое выраженіе, имѣвшее въ его разчетѣ произвести надлежащее впечатлѣніе на пріятеля, такъ "неприлично", находилъ онъ, радовавшагося выпадавшей ему долѣ участія въ предстоящей дуэли.
— Ну вотъ и устроили, все отличнѣйшимъ образомъ, Степа, заговорилъ, дѣйствительно будто ногъ подъ собою отъ удовольствія не чувствовалъ, "Плеша", возвращаясь въ кабинетъ, — мы сейчасъ положили съ этимъ господиномъ что мнѣ нечего оставаться у тебя теперь ночевать, а непремѣнно надо ѣхать скорѣе къ себѣ, гдѣ у меня пистолеты, чтобы попасть утромъ рано-рано къ Кондратью.
— Вотъ пистолеты ужь блеснули,
Гремитъ о шомполъ молотокъ,
вспомнилъ изъ Онѣгина Степа и ухмыльнулся трагическою усмѣшкой. — Тебѣ это, кажется, большое удовольствіе доставляетъ? проговорилъ онъ съ нѣкоторою язвительностью.
— Что же, Степа, возразилъ ему на это тотъ, осклабляясь въ свою очередь широкою, счастливою улыбкой, — я очень радъ, дѣйствительно, сослужить тебѣ службу… Вѣдь это весело, Степа, знаешь!
— Весело! глухо, по театральному, отозвался Острометовъ.
— Конечно, храбрость свою испытаешь… То-есть, нервы хотѣлъ я сказать, потому что собственно храбрости никакой нѣтъ на свѣтѣ, а только нервы; это вамъ физіологія доказываетъ, съ профессорскою важностью пояснилъ Плехановъ.
Степа даже съ нѣкоторымъ изумленіемъ поглядѣлъ на него:
— Эхъ ты, Ахиллъ!.. А у самого у тебя нервы есть или нѣтъ, какъ ты думаешь?
— А не знаю, право, не думалъ никогда… Кажется, нѣтъ, добродушно разсмѣялся онъ:- мнѣ все равно.
— Все равно, то-есть, жить или умереть?
