— Секунданта?.. Да вотъ другъ мой, Ахиллъ Аггевичъ Плехановъ, позвольте васъ познакомить… Плеша, ты не откажешься быть моимъ секундантомъ… за полѣ чести, сказалъ Степа, стараясь придать этимъ словамъ тотъ же небрежно-шутливый тонъ; но шутливости, ниже небрежности на этотъ разъ не вышло, и въ голосѣ его зазвучала какая-то дѣтски жалобная нота.
— Имѣете ли вы опытность въ подобнаго рода дѣлахъ? спросилъ Свищовъ, глядя изподлобья на "Плешу" суровымъ взглядомъ и медленно покручивая "грозный усъ".
— Я въ военной службѣ былъ, зарядить пистолетъ и стрѣлять, все это могу, скороговоркой, видимо польщенный и обрадованный предстоявшею ему ролью, поспѣшилъ отрапортовать тотъ.
Свищовъ поднялся, покачался на каблукахъ, все такъ же сурово поглядывая на него изъ-подъ нахмуренныхъ бровей
— Такъ пройдемте въ другую комнату, рѣшилъ онъ, и наставительно прибавилъ:- секунданты всегда отдѣльно, безъ посредства противниковъ, совѣщаются и опредѣляютъ условія.
— Мнѣ извѣстно! утвердительно закивалъ, словно весь сіяя отъ восхищенія, "отставной унтеръ-офицеръ".
— Захватите свѣчку, тамъ темно! скомандовалъ Свищовъ, направляясь въ другую комнату.
Плехановъ торопливо схватилъ одинъ изъ двухъ шандаловъ стоявшихъ на столѣ и, высоко подымая его надъ головой, поспѣшилъ за нимъ.
Степа остался одинъ.
Ему хотѣлось подняться, пройтись по комнатѣ, "размять ноги". Но эти ноги, онъ чувствовалъ, были холодны и недвижны какъ ледяная глыба; руки дрожали, вся кровь приливала къ сердцу, и оно мучительно, невыносимо билось у него въ груди. А предъ внутренними очами, in the mind's еуе, по выраженію Гамлета, — пробѣгали картины одна другой страшнѣе… Вотъ онъ стоитъ на полянкѣ въ лѣсу… Заря, птички поютъ, утренніе лучи играютъ и трепещутъ по распускающимся листьямъ березъ, и такъ мирно кругомъ, такимъ счастьемъ и довольствомъ дышетъ эта зарождающаяся жизнь весны… А противъ него, о ужасъ! стоитъ "петербургскій графъ" со своимъ желтымъ "чиновничьимъ лицомъ" и наводитъ за него пистолетъ, — какой-то длинный, ужасно длинный пистолетъ, по ярко гладкому стволу котораго искрится ослѣпительная струйка свѣта, и отъ нея онъ, Степа, не можетъ оторвать глазъ своихъ… А Свищовъ рядомъ, въ нѣсколькихъ шагахъ, накручивая усъ за палецъ, считаетъ какимъ-то медленнымъ, роковымъ, безпощаднымъ голосомъ: "Разъ, два, три!.." Дымъ, выстрѣлъ, что-то толкнуло его въ грудь… Онъ падаетъ и слышитъ, какъ бы въ самой глубинѣ уха своего слышитъ испуганный крикъ Плеханова: "Прямо въ сердце, на повалъ, убитъ!" И все это такъ живо представлялось ему, такъ реально, чуть не осязательно… Не даромъ высшею волей Неба дана была Степѣ артистическая натура.
Ледяная дрожь пробѣгала по всему его тѣлу… Онъ уставилъ локти за столъ и уронилъ въ ладони лицо, по которому ручьемъ внезапно полилась изъ его глазъ жгучія, неотразимыя слезы…
Но вотъ какъ-то вдругъ, нежданно, слезы изсякли, лицо отдѣлилось отъ рукъ, Степа какимъ-то пріободреннымъ и какъ бы вопросительнымъ взглядомъ прищурился за дальній, полуисчезавшій во мракѣ уголъ просторной комнаты, — а въ кончикахъ губъ его заиграло что-то похожее за лукавую улыбку.
— Эй, кликнулъ онъ, — кто тамъ?
Изъ передней на зовъ этотъ вышедъ полусонный слуга.
— Чего прикажете?
— Освѣтить, что это за темь здѣсь! Лампу зажги и принеси сюда!
Голосъ Степы звучалъ теперь властно и повелительно, какъ у человѣка состоящаго въ полномъ обладаніи своего я… Онъ пододвинулъ къ себѣ одинокую свѣчу остававшуюся за столѣ, закурилъ о пламя ея папироску и, откинувшись въ спинку своего сѣдалища, принялся пускать кольца дыма вверхъ, въ совершенно уже терпѣливомъ теперь ожиданіи окончанія переговоровъ секундантовъ.
Слуга внесъ зажженную лампу и поставилъ ее на столъ.
— Хорошо, можешь удалиться, уронилъ Степа.
"А, вотъ они!" сказалъ онъ себѣ съ новымъ, невольнымъ біеніемъ сердца, услыхавъ шаги входившихъ изъ сосѣдней комнаты въ кабинетъ Свищова и Плеханова.
— Ну, чѣмъ же вы рѣшили, господа? спросилъ онъ, беззаботно затягиваясь и закидывая ногу одну за другую; — считаю нужнымъ сказать вамъ, cher monsieur Swistchof, прибавилъ онъ съ театральнымъ жестомъ, — что я напередъ согласенъ на всѣ условія вашего графа, такъ какъ онъ, судя по его письму, почитаетъ себя обиженнымъ и ему поэтому предоставляется, по правиламъ дуэли, предлагать ихъ.
— Мы уже все рѣшили, Степа, все. Отлично будетъ! заявилъ, радостно разводя руками, Плехановъ: — барьеръ за двадцать шаговъ; каждый изъ васъ можетъ пройти пять шаговъ впередъ, а стрѣлять по сигналу… У меня и пистолеты есть, настоящіе, кавалерійскіе, надо ихъ только почистить отдать, заржавѣли очень, въ кладовой они у меня, сыро тамъ очень… Я въ городъ для этого съѣзжу, тамъ у меня охотникъ есть знакомый, Кондратій… Отлично будетъ все, Степа, отлично!
Степа слушалъ, глядя по сторонамъ и позѣвывая съ видомъ человѣка которому прежде всего смертельно спать хочется.
— Очень хорошо, лѣниво произнесъ онъ, слегка потягиваясь.
