"Степа Говориловъ" не нашелъ ни единаго слова отвѣтить на такой резонъ. Но изъ разговора съ пріятелемъ онъ вынесъ окончательное убѣжденіе что "трагическія рѣчи", которыя онъ было намѣренъ былъ повести съ нимъ относительно грозившей ему молъ "гибели" на поединкѣ съ графомъ Снядецкимъ-Лупандинымъ, были бы совершенно излишними. "Плеша" просто не понялъ бы ихъ. "Ему, дураку, и въ самомъ дѣлѣ все равно что жить, что умереть; а я…" недоговорилъ себѣ Степа и какъ-то высокомѣрно усмѣхнулся только.
— Вотъ что, Плеша, сказалъ онъ послѣ новаго молчанія, — ты оставайся у меня преспокойно ночевать, а завтра утромъ мы съ тобой поѣдемъ къ тебѣ; я возьму у тебя пистолеты и самъ повезу въ городъ къ твоему Кондратію, ты мнѣ только адресъ скажи… Или даже, я думаю, можно будетъ тамъ достать получше чѣмъ твои: вѣдь твои, ты говоришь, старые очень, заржавленные: можетъ-быть и совсѣмъ не годиться будутъ…
— Я ужъ объ этомъ думалъ, Степа, поспѣшилъ заявить тотъ;- въ городѣ стоитъ пѣхотный баталіонъ, у какого-нибудь офицера непремѣнно, я думаю, найдутся пистолеты. Я отыщу, у всѣхъ перебываю, отличные достану, увидишь, отличные!…
— Я самъ это все сдѣлаю, перебилъ его Острометовъ;- а ты долженъ оставаться.
— Къ чему же это, Степа! взвизгнулъ Плехановъ плаксивымъ голосомъ ребенка у котораго отбираютъ любимую игрушку.
— Ты долженъ ждать извѣщенія отъ секунданта моего противника, развѣ не помнишь? Онъ тебѣ сказалъ что ты долженъ ждать его никакъ не позднѣе завтра вечеромъ: ты слѣдовательно весь день долженъ ждать его. А то вдругъ письмо еще до обѣда придетъ, а тебя нѣтъ…
— Такъ вѣдь ты же вернешься изъ города до обѣда?
— Конечно, но что-нибудь… непредвидѣнное можетъ задержать меня… А ты долженъ сейчасъ же, немедля, отвѣтить на то что онъ напишетъ что мы очень рады и будемъ на мѣсто въ тотъ часъ въ какой они тамъ въ письмѣ назначатъ… Ты понимаешь, Плеша, надо тутъ показать что мы съ тобой de vrais gentilshommes, промолвилъ онъ, откидывая назадъ голову движеніемъ исполненнымъ все той же неисправимой въ немъ театральности и забывая при этомъ что "Плеша", какъ говорится, "ни въ зубъ не зналъ" никакого иностраннаго діалекта.
Но непонятая имъ французская фраза произвела тѣмъ не менѣе рѣшающій эффектъ на отставнаго унтеръ-офицера: онъ склонилъ покорно голову, вздохнулъ изо всей груди и пробормоталъ:
— Такъ гдѣ же мнѣ ждать, Степа: у себя, или опять пріѣхать сюда?
— Сюда, разумѣется. Онъ сюда пришлетъ непремѣнно… Ты мнѣ у себя отдашь пистолеты, я съ ними поѣду въ городъ, а ты сейчасъ же на своихъ лошадяхъ возвращайся сюда и жди письма и меня.
— Хорошо, пролепеталъ печально Плехановъ.
Степа поднялся съ мѣста, потягиваясь и зѣвая во всю глотку:
— Ну, а теперь по постелькамъ… Какую же я высыпку сейчасъ задамъ! браво примолвилъ онъ къ этому, косясь на пріятеля съ желаніемъ подмѣтить какое впечатлѣніе произведутъ на него эти слова.
Но румяному Ахиллу было не до его бравости: онъ сидѣлъ надувши губки, готовый заплакать. Ему такъ хотѣлось къ Кондратію, а такія пріятныя хлопоты предстояли ему было: достать пули, порохъ и прочее, къ "разнымъ офицерамъ" съѣздитъ (можетъ-быть какой-нибудь изъ нихъ знакомый найдется, или "веселенькій анекдотикъ" ему разкажетъ между прочимъ, думалъ бѣдняжка); а тутъ "сиди одинъ цѣлый день съ Блекомъ!…"
Много загублено заячьихъ душъ.
Слава усердному гону тявкушъ.
Слава тебѣ, неизмѣнный Нахалъ,
Ты словно вѣтеръ пустынный леталъ!
Рано утромъ, переночевавъ на полпути у Троженкова, неутомимый Свищовъ прибылъ въ Бѣлево, усадьбу унаслѣдованную графомъ Петромъ Капитоновичемъ Снядецкимъ-Лупандинымъ отъ покойной тетки. Старуха прожила всю жизнь въ деревнѣ, и домъ ея былъ, какъ говорится, полная чаша. Древняя чета, изъ бывшихъ дворовыхъ, мужъ и жена, прослужившая ей съ юности до самой смерти и оставленная ея наслѣдникомъ на прежнихъ должностяхъ своихъ, содержала этотъ домъ въ чистотѣ и "аккуратности", переносившихъ невольно воображеніе того кто входилъ въ него въ первый разъ къ мирнымъ временамъ стародавняго дворянскаго житья. Петръ Капитоновичъ со своей петербургской точки зрѣнія находилъ что ему "здѣсь недостаетъ современнаго комфорта" и что для этого "нужно будетъ со временемъ выписать кое-что отъ Гальпена, [81] перемѣнить обои и обивку, и вообще переставить все по нынѣшнему," но въ сущности находилъ эту обстановку "довольно приличною для своего званія". А Свищовъ, входя теперь въ эти чистыя и свѣтлыя комнаты, съ полинялымъ отъ лѣтъ, но безъ пятнышка стариннымъ штофомъ мебели и занавѣсей, горками фарфора и серебра въ углахъ гостиной и дубовымъ подомъ лоснившимся какъ паркетъ, думалъ со своей стороны: "И совсѣмъ даже какъ слѣдуетъ быть для уѣзднаго предводителя дворянства".
