Онъ засталъ хозяина въ его кабинетѣ совсѣмъ одѣтымъ, хотя было еще очень рано, съ похолодѣвшимъ стаканомъ чая на письменномъ столѣ, у котораго, погрузившись въ глубину стариннаго вольтеровскаго кресла, читалъ онъ, высоко приподнявъ книгу къ прищуреннымъ глазамъ, Исторію города Глупова, сочиненіе господина Щедрина.
Онъ быстро закрылъ ее, кинулъ на столъ и обернулся на заслышанные имъ шаги входившаго:
— А, вы!.. Я васъ еще ночью поджидалъ, какъ вы обѣщали пріѣхать… И, признаюсь, нѣсколько безпокоился, спадъ даже дурно.
— Да, вы какъ-то ужь очень желты сегодня, отозвался насмѣшливо Свищовъ;- что жь, вы полагали, сократили меня на пути разбойники?
— Нѣтъ, а все же, знаете… Отечественныя дороги, да еще въ ростепель… Могли васъ на какой-нибудь колдобинѣ вывернуть…
— Насилу до Троженкова на возвратномъ пути дотащился; кляча мужицкія попались невозможныя, объяснилъ Свищовъ не садясь, взялъ безцеремонно папироску изъ ящика стоявшаго на столѣ, закурилъ ее и принялся, молча и насупясь, расхаживать по комнатѣ.
Петръ Капитоновичъ, дѣйствительно какъ-то "особенно желтый" послѣ дурно проведенной ночи, съ видимою тревогой слѣдилъ за нимъ глазами.
Прошло нѣсколько минутъ. Его такъ и порывало заговорить, но словно что-то задерживало слова его въ горлѣ.
— Что же письмо? промолвилъ онъ наконецъ чрезъ силу.
— Передалъ, коротко отвѣтилъ на ходу тотъ.
— Передали! Господину Острометову?..
— А то кому же еще? По адресу, извѣстно.
— Я, то-есть, хотѣлъ спросить, лично ли ему… въ руки? сказалъ, слегка заикаясь, графъ.
— Въ собственныя, подчеркнулъ съ новою насмѣшливою нотой въ тонѣ Свищовъ, продолжая, не глядя на говорившаго, маршировать по комнатѣ отъ двери до двери.
У Петра Капитоновича сперло дыханіе еще разъ.
— Что же онъ? скорѣе угадалъ чѣмъ услышалъ его гость.
— Согласенъ, точно отрубилъ онъ.
— Драться?
— Само собой!
Петръ Капитоновичъ судорожно ерзнулъ въ своемъ креслѣ, подаваясь всѣмъ тѣломъ впередъ:
— Безъ разговору?
— Былъ разговоръ у меня съ его секундантомъ объ условіяхъ…
— Нѣтъ, поспѣшно перебилъ графъ, — я говорю насчетъ извиненій… У васъ съ вами именно была рѣчь о томъ что вы отъ него прежде всего потребуете… des excuses écrites въ его глупомъ поведеніи… и только въ случаѣ еслибъ онъ отказался, тогда ужь отдадите ему мое письмо… Вы мнѣ даже честное слово давали что онъ напишетъ все, непремѣнно все что вы только сочтете нужнымъ продиктовать ему.
"Московскій браво" остановился посреди комнаты, закрутилъ усъ на палецъ и, покачиваясь съ каблука на носки и обратно, выговорилъ, отчеканивая отдѣльно каждое изъ своихъ словъ:
— Я ему сказалъ что вы никакихъ, ни устныхъ, ни письменныхъ извиненій отъ него принимать не намѣрены, а требуете его всенепремѣнно къ барьеру. Dixi! заключилъ онъ, глядя теперь уже во всѣ глаза на Петра Капитоновича.
Тотъ въ неописанномъ волненіи вскочилъ съ мѣста и схватилъ себя за волосы:
— Что вы со мной дѣлаете, что дѣлаете!.. Еслибъ я могъ знать, я бы никогда не поручалъ вамъ… Помилуйте, это, что называется, abus de confiance съ вашей стороны! Я васъ никогда объ этомъ не просилъ… Помилуйте, растерянно восклицалъ онъ, — въ моемъ положеніи идти на настоящую дуэль съ какимъ-то молокососомъ… который можетъ меня увѣчнымъ сдѣлать, или даже застрѣлитъ самымъ глупымъ образомъ… какъ какого-нибудь зайца… Я васъ послушался относительно этого… вызова, довѣряя вашимъ словамъ что онъ "испугается" — вы мнѣ въ этомъ клялись и божились — и поспѣшитъ "униженно извиниться", говорили вы мнѣ именно въ этихъ выраженіяхъ, или не говорили?… А вы, вы…
Онъ нервно, болѣзненно закашлялся, замахалъ отчаянно руками, упалъ опять въ кресло, блѣдный и вздрагивающій не то отъ негодованія, не то отъ страха, — "отъ страха того глупаго положенія въ которое ставитъ его теперь этотъ наглецъ" объяснялъ онъ себѣ мысленно.
Свищовъ въ свою очередь взиралъ на него невозмутимо и безмолвно, тѣшась въ душѣ всею этою, нагнанною имъ на слабонервнаго и умоограниченнаго человѣка, душевною тревогой. Его мистификаторская натура находила въ этомъ зрѣлищѣ какое-то спеціально удовлетворявшее ее наслажденіе.
— Я полагалъ, заговорилъ онъ не сейчасъ, — что въ вашемъ "положеніи" и въ виду того что вы изъ этого положенія думали сдѣлать, переселяясь изъ столицы въ провинцію, вамъ именно неприлично было стерпѣть при свидѣтеляхъ дерзости отъ "какого-нибудь молокососа", какъ вы весьма резонно выражаетесь, и что поэтому вамъ слѣдуетъ дать ему приличную острастку, заявить себя, такъ сказать, съ перваго же раза, въ назиданіе впредь и во страхъ всѣмъ ему подобнымъ, такъ какъ время, извѣстно вамъ это или неизвѣстно — не знаю, пошло теперь грубое, и кулачное право, вопреки прогрессу, болѣе чѣмъ когда-нибудь у насъ въ ходу… Зубы надо показывать теперь, ваше сіятельство, прежде всего зубы!.. Насчетъ извиненій я вамъ говорилъ и, конечно, имѣя всѣ данныя предполагать что молокососъ этотъ дѣйствительно придетъ въ перепугъ отъ вашего картеля… Но признаюсь, нежданно расхохотался "наглецъ", я тутъ "маленькимъ ошибка давалъ", передразнивая армянскій говоръ, выразился онъ словами одного ходячаго анекдота.
