— Нѣтъ, разъ полюбитъ Маша, она сожалѣть не станетъ, и бояться ей нечего. Гриша не такой человѣкъ чтобъ уйти когда-нибудь изъ-подъ ея вліянія: онъ будетъ любить и вѣрить въ нее до смерти.
— Что же, слегка вздохнулъ Троекуровъ, — довѣримся ея инстинкту… А что онъ будетъ у нея подъ башмакомъ, это вѣрно, усмѣхнулся онъ тутъ же съ невольно прорвавшимся выраженіемъ какой-то презрительности въ тонѣ.
— Что же дѣлать, Борисъ, печально проговорила на это Александра Павловна, — когда у васъ теперь у однѣхъ женщинъ остался характеръ.
— У однѣхъ женщинъ, да!.. уныло повторилъ онъ. Маша умна, началъ онъ опять чрезъ мигъ, — она во всякомъ случаѣ приглядываться станетъ къ нему, не рѣшится сразу. Они почти годъ не видались, она тогда была еще ребенокъ, и онъ для нея чуть новый человѣкъ…
Онъ какъ-то разомъ оборвалъ и замолкъ. Александра Павловна вскинула на него на мигъ глаза и тотчасъ же опустила ихъ…
— Я ожидала что ты такъ рѣшишь, Борисъ, сказала она послѣ долгаго молчанія, — а теперь мнѣ вдругъ страшно сдѣлалось.
— Страшно?
— Да; будетъ ли тутъ, дѣйствительно, счастье?…
Борисъ Васильевичъ нервно передернулъ плечами:
— Что ей придется стоять на сторожѣ его, это болѣе чѣмъ вѣроятно; но для такой натуры какъ Маша это можетъ-бытъ и нужно… Помнишь у Лермонтова:
C'est moins l'amitié qui assemble les gens d'aujourd'hui que la sympathie des haines communes.
…Car les destins et les flots sont changeants.
.
Часу въ одиннадцатомъ утра, свѣтлымъ, теплымъ днемъ, въ половине мая, старая дребезжавшая, очевидно извощичья коляска вкатилась подъ въѣздныя ворота давно знакомаго нашему читателю Сицкаго [82]. Все тотъ же грубо отесанный левъ разѣвалъ надъ ними свою каменную пасть, но на позолоченной мѣдной доскѣ, на которую опирались его лапы, вмѣсто бывшаго историческаго герба князей Шастуновыхъ, красовались теперь двѣ вычурно переплетенныя главныя буквы имени теперешняго его владѣльца: П. и С. За то прежняя чугунная дрекольемъ рѣшетка замѣнена была новою, не отличавшеюся особеннымъ вкусомъ, но блестѣвшею такою же позолотой по изгибамъ и выпуклостямъ фантастическаго своего рисунка. Выступавшій за нею массивный домъ, съ его широкимъ, опиравшимся на тяжелыя колонны балкономъ и висячими галлереями, соединявшими его съ длинными параллелограмами стоявшихъ обокъ его флигелей, блестѣли подъ солнцемъ, словно только-что вымытые, въ своей свѣжей съ глянцевитымъ отливомъ свѣтло-сѣрой краскѣ. Прежніе каменные сплошные парапеты галлерей замѣнены были рѣшетками одного рисунка съ рѣшеткой льва, и надъ каждымъ изъ пересѣкавшихъ ихъ поставовъ сѣроватаго мрамора возносилась высѣченная изъ такого же мрамора ваза полная цвѣтовъ. Ярко горѣвшій невысокій куполъ съ крестомъ виднѣлся на правомъ флигелѣ, надъ церковью, которую устроила покойная княгиня Аглая Константиновна Шастунова въ память дочери, на мѣстѣ той самой залы бывшаго театра, гдѣ нѣкога княжна Лина, въ образѣ Офеліи, промелькнула на мигъ падучею звѣздой… Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ стремился очевидно обратить мѣсто своего жительства въ нѣкую царскую резиденцію.
Но этотъ возобновленный видъ старой барской усадьбы вызвалъ далеко не отвѣчавшее ожиданіямъ ея новаго владѣльца впечатлѣніе на молодую. замѣчательно красивую барыню въ щегольскомъ costume de voyage, съ опущенною до рта синею вуалеткой и въ маленькой круглой шляпѣ, сидѣвшую въ коляскѣ рядомъ со скромною, но тоже не безыизвѣстнаго щегольства одѣтою дѣвочкой лѣтъ шестнадцати, горничною своею. Барыня возвращалась изъ Италіи, и на глаза ея, пріобыкшіе къ чудесамъ тамошняго искусства, все это золото и глянецъ отзывались крайнею безвкусицей.
— Купецъ такъ и виденъ! презрительно уронила она сквозь зубы.
Спутница ея, будто очень обрадованная, одобрительно закивала головой и засмѣялась нѣмымъ смѣхомъ, широко раскрывая свои алыя губы.
Коляска между тѣмъ, обогнувъ большую раскинутую посередь двора клумбу, усаженную сплошь кустами высаженныхъ изъ оранжереи розъ въ цвѣту, подкатила на двухъ тощихъ извощичьихъ клячахъ къ подъѣзду дома.
На грохотъ ея выбѣжалъ изъ-за большихъ стеклянныхъ дверей, ведшихъ въ сѣни, молодой парень, остриженный въ скобку, въ безукоризненно чистой бѣлой рубахѣ, подпоясанной краснымъ снуркомъ надъ пестрядевыми панталошками, всунутыми въ сапоги.
— Европейскія претензіи — и прислуга изъ трактира! произнесла какъ бы про себя опять, но совершенно громко пріѣзжая дама, насмѣшливо окидывая его чуть-чуть прижмурившимися глазами. — Провъ Ефремовичъ дома? спросила она.
— Въ поля, съ часъ времени будетъ, выѣхали… А вамъ что требуется, сударыня?
