Она поблѣднѣла вся вдругъ, вскинула въ свою очередь съ выраженіемъ чуть не испуга глаза на мужа… Въ первый разъ послѣ шестнадцати лѣтъ, послѣ той ночи когда онъ, раненый, въ томъ жидовскомъ мѣстечкѣ Царства Польскаго, просилъ ее "простить ему", напоминалъ онъ ей o прошломъ, о томъ близкомъ ей и роковомъ существѣ съ ея русалочьими зелеными глазами, исчезнувшемъ завсегда подъ мрачными сводами католическаго монастыря, которое дѣйствительно чуть не на вѣкъ погубило ея счастье…
— Борисъ, къ чему ты это вспомнилъ! вскликнула она тревожно, — все это давно минуло… Ты настрадался тогда еще болѣе чѣмъ я…
Его точно что-то вдругъ подхватило, понесло. Онъ схватилъ руки жены, прижимаясь къ ихъ ладонямъ горячими устами:
— Ты — ангелъ, другъ мой, ты — вся любовь и прощенье… Но такова ли Маша, простила ли бы она въ подобномъ случаѣ, пронесла ли бы она какъ ты сквозь испытанія свою чистоту душевную?
— Маша, повторила Александра Павловна и задумалась. — Маша въ тебя, Борисъ, промолвила она чрезъ мигъ съ тихою улыбкой:- она будетъ всегда голова dans son ménage.
Троекуровъ утвердительно кивнулъ:
— Да, она сильна духомъ, она знаетъ чего хочетъ… Но есть ли это залогъ счастья для нея — и, напротивъ, не будетъ ли для вся вѣчный источникъ душевной тоски въ томъ что будетъ она сознавать вѣчно превосходство свое надъ мужемъ?
— Ахъ, не знаю, Борисъ, тоскливо проговорила Александра Павловна, — я была бы несчастная еслибы со мною такъ было… Но она знаетъ какой онъ, и все-таки любитъ его.
— Гришу? произнесъ машинально Борисъ Васильевичъ;- она тебѣ говорила?
— Нѣтъ, но я чувствую… Я впрочемъ ошибаюсь можетъ-быть: она привыкла къ нему съ дѣтства какъ къ брату, какъ къ Васѣ… Но мнѣ кажется… я вчера съ той минуты какъ онъ вернулся наблюдала за нею и потомъ спрашивала.
Она передала разговоръ съ дочерью наканунѣ вечера.
— Ты умнѣе меня, Борисъ, заключила она, — разсуди самъ какъ это понимать. Какъ ты скажешь, такъ и надо будетъ дѣйствовать.
— Ахъ, пожалуста не говори ты мнѣ про мой умъ! какимъ-то пылкимъ взрывомъ вырвалось на это нежданно въ отвѣтъ у Троекурова:- у насъ, кажется, съ тобою до сихъ поръ существуетъ какое-то недоразумѣніе на этотъ счетъ. Умъ мой гроша не стоитъ сравнительно съ тѣмъ что подсказываетъ тебѣ инстинктъ твоего сердца. Его будемъ слушаться, а не того чего въ силахъ я достигнуть холоднымъ соображеніемъ разсудка… Ты пойми это, другъ мой, пойми, и вѣрь въ себя больше, какъ я въ тебя вѣрю! заключилъ онъ, завладѣвая опять ея нѣжными руками и глядя любовно въ самую глубь ея вишневыхъ зрачковъ.
Все ея лицо зардѣлось румянцемъ; на рѣсницахъ заискрились блестки слезъ… Она высвободила свои руки и закинула ихъ за шею мужа:
— Борисъ, милый мой!..
Она чувствовала: это было нежданное, внезапное разрѣшеніе того чего-то что стояло между ниши въ теченіе столькихъ лѣтъ, колючаго, необъясненнаго… Ледъ прорвался и свободная волна довѣрія и счастья охватывала ихъ обоихъ теперь въ свои живительныя объятія.
— Умъ, все умъ, повторялъ Троекуровъ, выговаривая въ слухъ наплывавшія къ нему въ голову спѣшно и безпорядочно мысли, — безплодныя потуги времени потерявшаго вѣру во все иное… И въ которомъ именно менѣе всего видно этого ума которому всѣмъ жертвуется, горько улыбнулся онъ. — Старая вѣчная правда не изъ ума вышла, а изъ того вотъ что ты душой своей понимаешь…
Онъ въ свою очередь ухватилъ голову Анны обѣими руками, приникъ къ ея лбу крѣпкимъ поцѣлуемъ, всталъ, словно пріободренный весь, отряхнувшійся отъ какого-то тяжкаго, назойливаго бремени отягощавшаго его.
— Ты права, заговорилъ онъ снова расхаживая по комнатѣ:- Маша жизнью своей съ самаго дѣтства приготовлена къ тому чтобы любить его, да и мы сами съ тобою видѣли въ немъ давно будущаго ей мужа. Не опрометчивы ли мы были въ этомъ случаѣ, не знаю…
— Онъ все же добрый, благородный, честный, Борисъ, поспѣшила сказать Александра Павловна, — и любитъ насъ, особенно тебя, avec fanatisme…
— Да, и я знаю что по крайней мѣрѣ то что создано мною здѣсь, во Всѣхсвятскомъ, я могу передать ему послѣ моей смерти съ полною увѣренностію что онъ будетъ продолжать его, какъ говорится, свято и ненарушимо, между тѣмъ какъ Вася…
Онъ не договорилъ и, сжавъ какъ бы болѣзаенно брови, уставился взглядомъ куда-то въ окно.
— О Васѣ я хочу съ тобой особо какъ-нибудь переговорить, а теперь вотъ что, я первая, какъ ты видишь, je tiens à Гриша, сказала Троекурова, — но я также очень хорошо понимаю его недостатки… И опять то еще что Маша кромѣ него никакого молодаго человѣка, можно сказать, не видѣла, она своего сердца еще не испытала… Не думаю, признаться, но она можетъ какъ-нибудь встрѣтиться съ другимъ который ей больше понравится.
— Не въ родѣ ли этого пѣвца который у насъ былъ вчера съ гитарой? засмѣялся за это Борисъ Васильевичъ.
Засмѣялась и Александра Павловна:
— Нѣтъ, Маша а trop bon goût pour cela…
— Или этотъ другой вербный херувимъ изъ петербургскаго департамента, продолжалъ шутить онъ, — который рапортовалъ вамъ вчера обо всѣхъ Александровскихъ кавалерахъ состоящихъ въ числѣ его знакомыхъ?
— Ну, этотъ и не думаетъ, кажется…
