— Такъ вы пожалуста распорядитесь насчетъ этого какъ вы знаете; мнѣ въ выборъ чиновниковъ вашей государственной канцеляріи, шутливо сказанъ онъ, — вмѣшиваться даже неприлично какъ-то.
Пецъ поклонился и вышелъ съ неуспокоившеюся смутой въ мысляхъ. До сихъ поръ "чиновники его государственной канцеляріи" были все туземцы, крестьянскіе юноши, бывшіе воспитанники пріятеля его Молоткова, главнаго руководителя школы во Всѣхсвятскомъ, за добронамѣренность каждаго изъ которыхъ могли отвѣтить и этотъ воспитатель ихъ, и самъ онъ какъ за свою собственную. А тутъ онъ въ первый разъ беретъ подъ ближайшее себѣ начало человѣка совершенно чужаго, — "съ вѣтра, съ вѣтра", проносилось у него опять въ мозгу, — и притомъ вполнѣ зрѣлаго, даже немолодаго сравнительно съ его "безусою командой", у котораго слѣдовательно сложились насчетъ всего вполнѣ опредѣленныя понятія, и съ ними, пожалуй, еще считаться придется… "Да нѣтъ, онъ кажется въ самомъ дѣлѣ человѣкъ хорошій, добрыхъ правилъ, хотя съ виду дѣйствительно на дикообраза смахиваетъ," старался доказать себѣ добрякъ, возвращаясь въ конторскую столовую, въ которой будущій его письмоводитель жадно доѣдалъ поданный ему большой кусокъ мяса и запивалъ его квасомъ изъ объемистаго деревяннаго жбана. Но прорывавшаяся въ чертахъ управляющаго озабоченность не ускользнула отъ зорко направившихся на него глазныхъ щелокъ "технолога". Онъ поспѣшно всталъ со стула, утеръ усы верхомъ руки и проговорилъ глухо и тревожно:
— Отказъ получили?
— Отчего вы думаете? живо возразилъ на это Пецъ и даже покраснѣлъ чуть-чуть:- генералъ, какъ всегда, предоставилъ моему усмотрѣнію, и я принимаю васъ… на свой страхъ, подчеркнулъ онъ какъ бы невольно.
— Постараюсь заслужить, повѣрьте!… Кусокъ хлѣба дали… залепеталъ дрожавшимъ голосомъ, словно не находя словъ для выраженія своей благодарности, тотъ.
"Несчастный"! подумалъ опять Владиміръ Христіановичъ, "моэетъ быть дѣйствительно пропалъ бы иначе…"
— Пойдемте, я вамъ комнату вашу покажу, можете сейчасъ же поселиться.
Бобруйскій, торопливо и неловко поклонившись, затопоталъ, идя ему вслѣдъ, своими грубыми, забрызганными грязью сапогами.
Оставшись одна съ мужемъ, Александра Павловна поглядѣла, слегка сожмурившись, на дверь изъ которой только-что вышелъ Владиміръ Христіановичъ, какъ бы съ тѣмъ чтобъ увѣриться что онъ заперъ ее за собой, и обернулась затѣмъ къ Троекурову:
— Можно говорить, Борисъ?
— Конечно, другъ мой, что такое? поспѣшно отвѣтилъ онъ, въ свою очередь глядя на нее вопросительно.
— Я хотѣла… насчетъ Маши, зачала она съ замѣтною робостью.
— Насчетъ Маши? повторилъ онъ уже съ тревогой въ голосѣ.
— Да… и Гриши, добавила глухо Александра Павловна.
— А!… Что же? спросилъ онъ, зная впрочемъ заранѣе о чемъ именно хочетъ говорить она.
Она подняла за него свои, все такъ же еще прекрасные, съ ихъ строгою вдумчивостью выраженія, глаза и слегка вздохнула:
— Мы говорили съ тобой объ этомъ въ прошломъ году… Ты тогда очень перемѣнилъ твое мнѣніе о Гришѣ, послѣ этого его несчастнаго amour mal placé къ mademoiselle Буйносовъ…
— Ну да, съ какимъ-то болѣзненнымъ оживленіемъ прервалъ ее Борисъ Васильевичъ, — и ты со мной согласилась тогда… Дѣло не въ амурѣ, безъ этого не обойтись никому въ молодости, а Гриша къ тому же гораздо моложе своихъ лѣтъ, — даже не въ предметѣ его страсти, а въ безхарактерности, въ тряпичности которую онъ показалъ тутъ…
— Она не хорошая, Борисъ, испорченная, она его нарочно съ ума сводила, привлекала чтобъ отвлечь его отъ насъ; она нашъ домъ терпѣть не могла и рада была возможности сдѣлать что-нибудь для васъ непріятное, она знала что мы любимъ Гришу какъ роднаго и что намъ будетъ больно видѣть…
Борисъ Васильевичъ перебилъ еще разъ:
— А онъ, зная все это лучше чѣмъ она, давалъ себя прельщатъ и водить за носъ, играть собой какъ мальчишкой такой барынѣ какъ эта, у которой изъ-подъ красоты живаго существа такъ и дышетъ духовною мертвечиной и гнилью. И онъ ничего этого не видѣлъ, не чуялъ, разобрать не могъ, игралъ у вся не стыдясь роль d'amoureux transi… Развѣ такого мужа достойна наша Маша!…
И онъ досадливо вздернулъ плечи вверхъ.
— Ахъ, Борисъ, тоскливо промолвила Александра Павловна, — дурныя женщины, къ несчастію, умѣютъ всегда губить мущинъ, даже самыхъ лучшихъ.
Онъ внезапно смутился, воззрился въ нее быстрымъ, полнымъ тревоги и какой-то острой муки взглядомъ… Но онъ ошибся: она сказала это безъ задней мысли, не намекомъ; да и была ли бы способна на намекъ эта "голубивая душа"? подумалось ему тутъ же;- у вся просто вырвалось изъ устъ невинное общее мѣсто, труизмъ прописной сентенціи… Но въ душевномъ сознаніи ея мужа воспрянула опять при этомъ память прошлаго, живое представленіе тѣхъ дней когда и онъ шелъ на такую "гибель", уносимый водоворотомъ безсмысленной страсти…
— И не дурныя губятъ, глухо проговорилъ онъ, — поддайся только человѣкъ на искушеніе…
Онъ еще разъ пристально вперилъ глаза на свѣтлый съ тихою озабоченностью въ чертахъ обликъ жены… Вѣки его судорожно моргнули:
— Ты это сама по опыту знаешь, Саша… Неужели не боишься ты того же для твоей дочери?…
