— Онъ на стараго чиновника не похожъ, это правда, нѣсколько рѣзко возразила ему жена: — я съ нимъ ѣхала изъ Вѣны: онъ совсѣмъ Европеецъ, а теперь такіе нужны Россіи люди.
— На этотъ счетъ, пожалуй, можно и другое сказать, какъ бы недовѣрчиво промолвилъ Провъ Ефремовичъ и тутъ же замолкъ, не почитая почему-то нужнымъ распространяться далѣе объ этомъ предметѣ.
Антонина Дмитріевна повела еще разъ на мужа ласковымъ до нѣжности взглядомъ:
— Я могу ошибаться, проговорила она чуть не робко, — но во всемъ этомъ для меня главное была мысль о васъ, Probe, о томъ, чтобъ устроить вамъ положеніе, соотвѣтствующее тѣмъ способностямъ, которыя даны вамъ отъ природы. Вы имѣли возможность до сихъ поръ прикладывать ихъ лишь въ тѣсной сферѣ личныхъ интересовъ… Вамъ представляется теперь случай послужить благу всего отечества… а мнѣ гордиться вами, Probe…
Бѣдный "Probe" чуялъ чутьемъ, что это были "слова одни", что ни до какого блага отечества, ни до его, Прова, службы оному ей въ сущности дѣла нѣтъ, что во всемъ этомъ преслѣдовала она свои особенныя, чуждыя ему цѣли, — но чувствовалъ въ то же время, что онъ безсиленъ предъ этими пріятно щекотавшими его самолюбіе словами ея, что онъ "прямо идетъ на ея удочку, пасуетъ предъ ея женскою ловкостью"… Гнѣвъ его, "законный гнѣвъ", смолкалъ въ его душѣ, или, вѣрнѣе, рокоталъ уже глухими, съ минуты на минуту все слабѣвшими перекатами, какъ удаляющаяся гроза. Другія ощущенія насильственно и побѣдно врывались мало-по-малу въ существо его. Съ тонкимъ запахомъ вервены, вѣявшимъ отъ "этой красавицы-жены его", вносилось въ него и впечатлѣніе ея женской прелести, пронизалъ его насквозь забирающій пламень не отрывавшихся отъ него блѣдно-голубыхъ ея глазъ. Легкая дрожь пробѣгала по его членамъ, пальцы рукъ, уложенныхъ на колѣни, судорожно подергивались, словно барабаня какую-то боевую тревогу.
— Какъ бы вы обо мнѣ ни судили, Probe, но лучшаго друга себѣ, повѣрьте, вы все же не найдете, говорила она тихимъ, дрожащимъ, умиленнымъ голосомъ, протягивая руку и притрогиваясь оконечностями пальцевъ къ его рукѣ.
У него замутилось въ глазахъ; онъ схватилъ эти пальцы, сжимая ихъ въ своихъ до боли.
— Вѣрно это вы говорите, вѣрно? едва былъ онъ въ силахъ выговорить.
— А вы, не отвѣчая на вопросъ, залепетала она нѣжно-укорительнымъ тономъ, — какъ приняли вы меня, неблагодарный! Вы надѣялись, вы желали, чтобъ я никогда не вернулась, чтобы кончено все было между нами!
— Для чего вы это теперь говорите! вырвалось уже у него неудержимо:- можетъ, я кажный день ждалъ тебя сюда, кажный часъ ждалъ… и ждать пересталъ, и мучился этимъ безмѣрно!..
— Да-а? протянула она, тѣмъ же дрожащимъ голосомъ, — я, значитъ, хорошо сдѣлала, что вернулась?
Онъ уже не владѣлъ собою, онъ съ мѣста, съ глухимъ стономъ, стономъ счастія, скользнулъ къ ея ногамъ, погружая голову въ пахучія складки ея батистовой юпки.
Она тихимъ движеніемъ руки приподняла за подбородокъ его большую, остриженную голову, глянула, наклонившись къ ней, прямо глазами ему въ глаза, покачала медленно головой съ какою-то снисходительною улыбкой и поднесла розовую ладонь свою подъ его пылавшія губы. Онъ такъ и впился въ нее ими…
— Ну, а теперь довольно, сказала она чрезъ мгновеніе, — садитесь!
Онъ повиновался, вздыхая и весь еще вздрагивая отъ волненія.
Она продолжала улыбаться:
— И признайтесь, что это вы сейчасъ выдумали изъ любезности, а въ дѣйствительности нисколько не ждали меня, не думали даже обо мнѣ.
— Тоня, и не совѣстно тебѣ? вскликнулъ онъ съ невыразимымъ внутреннимъ услажденіемъ произнося это "Тоня" и это "тебѣ", и говоря себѣ, что онъ теперь "во всѣ старыя права свои вступилъ опять".
— Нѣтъ, потому, что иначе бы позаботились бы вѣроятно, чтобъ я могла въѣхать сюда въ приготовленныя для житья въ нихъ комнаты, а не въ какой-то подвалъ, и чтобы были у меня, какъ я привыкла, приличные слуги, а не половые какіе-то изъ московскаго трактира…
Провъ Ефремовичъ ужасно сконфузился и почувствовалъ себя уколотымъ въ то же время.
— Что же, Тоня, какъ мы тутъ одни съ Евгеніемъ Владиміровичемъ жили, пріемовъ я никакихъ не дѣлалъ… А люди извѣстные мнѣ, вѣрные…
"Притомъ съ родни", могъ бы онъ даже прибавить, такъ какъ нерѣчистый ключникъ Никандръ, чествовавшій его "вашею милостью" и собственноручно только-что занимавшійся сниманіемъ чахловъ въ аппартаментѣ Антонины Дмитріевны, приходился ему троюроднымъ братомъ по отцу.
Красивая барыня слегка поморщилась.
— Ваши "вѣрные ліоди" могутъ при васъ оставаться; только мнѣ ужь вы пожалуйста дайте настоящихъ и чтобъ я этихъ рубашекъ и подстриженныхъ головъ болѣе не видала: вы понимаете, что съ такою прислугой никого порядочнаго принимать у себя нельзя.
— Хорошо, Тоня, выговорилъ покорно Сусальцевъ, — я выпишу людей изъ Москвы.
Она одобрительно кивнула:
