— Я вамъ дамъ списочекъ, какихъ и сколько ихъ мнѣ именно нужно… Да, вспомнила она тутъ же, — я хотѣла вамъ сказать (она говорила теперь короткою, владычною рѣчью, тономъ хозяйки, вошедшей опять въ обладаніе всѣми своими правами): я полагаю помѣстить губернатора и дядю его на той половинѣ, которая называется у васъ почему-то "князь-Ларіоновыми комнатами", такъ вы пожалуйста распорядитесь, чтобъ онѣ къ этому времени были прибраны, какъ слѣдуетъ, и чтобы занавѣси навѣсили… Такая гадость эти голыя окна! брезгливо заключила она, щурясь и отворачиваясь отъ свѣта, вливавшагося дѣйствительно ослѣпительною волною въ будуаръ сквозь окна, кретоновыя занавѣси къ которымъ, только что вынутыя изъ хранившаго ихъ сундука, усиленно разглаживались теперь въ сосѣдней комнатѣ, по приказанію ключника Никандра, двумя дебелыми прачками въ ситцевыхъ сарафанахъ.
Прова Ефремовича видимо коробило опять отъ этихъ рѣчей. Онъ чувствовалъ, что ему не слѣдовало дозволять ей принять опять этотъ повелительный тонъ, слѣдовало протестовать, не допускать сводить себя съ положенія полновластнаго хозяина на степень "какого-то подневольнаго женѣ прикащика"… Но онъ менѣе всего въ эту минуту способенъ былъ сосредоточиться на мысли объ оскорбленіи его хозяйскаго достоинства. Она такъ неотразимо красиво возлежала теперь предъ нимъ въ этихъ кружевахъ своихъ и батистѣ, такъ чудно томенъ, казалось ему, былъ взглядъ обращавшихся на него глазъ ея, такъ свѣжо и сочно алѣли ея влажныя губы…
Онъ потянулся къ ней съ повернутою вверхъ ладонью:
— Ручку можно? проговорилъ онъ съ замирающимъ голосомъ.
Она чуть-чуть усмѣхнулась опять и лѣниво опустила на нее руку.
Онъ сжалъ ее почти до боли, приникая къ ней всѣмъ лицомъ своимъ.
— Тоня… ты моя? уже едва слышно прошепталъ онъ опять.
— Ахъ, оставьте!…
Она быстро высвободила свои пальцы изъ его желѣзной длани.
— Успѣете, бы одумавшись и смягчаясь вдругъ, примолвила она тихо:- я устала, спать хочу…
"Успѣете" звенѣло райскимъ звукомъ въ ушахъ влюбленнаго мужа.
— Краля ты моя, прелесть неописанная, спи, голубка, спи, залепеталъ онъ глухою интонаціей старой няни, убаюкивающей ребенка:- сама проснешься, или велишь разбудить когда?
— Да, къ обѣду… Въ которомъ часу у васъ здѣсь обѣдъ?
— Когда прикажешь. Въ пять что-ли?
— Пожалуй… Хорошъ у васъ поваръ? спросила она, не раскрывая глазъ.
— У насъ тутъ безъ тебя кухарка готовила… Искусная впрочемъ на русскія блюда, поспѣшилъ онъ прибавить въ извиненіе.
— Фи, гадость, я такъ отвыкла отъ грубой кухни… Вы ужь непремѣнно, сегодня же, подчеркнула она сквозь одолѣвавшій ее повидимому сонъ, — выпишите изъ Москвы повара… хорошаго!..
— Сегодня же исполню, Тонечка, успокоительно промолвилъ Проръ Ефремовичъ, осторожно подымаясь съ мѣста и окидывая въ послѣдній разъ жаднымъ взглядомъ соблазнительный обликъ жены.
Она чуть-чуть кивнула ему подбородкомъ:
— До свиданія, Probe, я сплю…
Онъ вышелъ на цыпочкахъ изъ комнаты. Кровь била ему въ виски, глаза застилалъ радужный, блаженный туманъ… Онъ спѣшилъ на воздухъ.
На площадкѣ подъѣзда, на томъ же желѣзномъ стулѣ, держа палку между ногъ, со сложенными на набалдашникъ ея руками, сидѣлъ все такъ же подъ широкополою панамой своею Зяблинъ, видимо ожидая его и съ замѣтнымъ безпокойствомъ въ напряженномъ выраженіи лица.
— Ну что, благополучно? поспѣшилъ онъ спросить, завидѣвъ выходившаго изъ сѣней пріятеля.
— А вы что же думали, катавасія какая-либо произойдетъ, засмѣялся въ отвѣтъ на это Сусальцевъ.
— Нѣтъ, а все же, зная вашъ… пылкій характеръ…
— Мужикъ, прямо говорите, думали, кулаки сейчасъ въ ходъ пуститъ. Угадалъ, баринъ, а?
— Вы ошибаетесь, Провъ Ефремовичъ, отвѣтилъ какъ бы уже нѣсколько обиженно "бригантъ":- я такого мнѣнія про васъ никогда не имѣлъ и не желалъ имѣть…
— Напрасно, баринъ, напрасно, потому какъ случится; въ иную минуту я за себя не отвѣчу… Ну, а тутъ не то вышло, совсѣмъ не…
Онъ оборвалъ на полусловѣ и, какъ-то вдругъ болѣзненно сморщивъ свое широкое загорѣлое лицо, устремилъ безцѣльно глаза въ пространство… То, съ чѣмъ онъ вышелъ изъ будуара жены, словно развѣивалъ теперь свѣжій вѣтерокъ, несшійся ему въ лицо изъ-подъ надвигавшейся по небу съ сѣвера дождевой тучи. Онъ жадно втягивалъ его себѣ въ легкія, словно послѣ пьяной ночной пирушки выходя изъ спертой атмосферы трактира. И чѣмъ бодрѣе физически начиналъ онъ себя чувствовать, тѣмъ тяжелѣе становилось у него на душѣ.
— Плоть-человѣкъ, духомъ немощенъ, — вотъ что, баринъ! выговорилъ онъ неожиданно, обернувшись къ Зяблину.
Тотъ вскинулъ на него недоумѣло свои старческіе глаза.
— Что такое?
Но пріятель его не отвѣтилъ. Онъ махнулъ рукой и направился быстрыми шагами подъ одну изъ висячихъ галлерей по пути къ конюшнямъ.
О, zarte Sehnsucht, susses Hoffen,
Der ersten Liebe goldne Zeit…
