Изо всѣхъ присутствовавшихъ словно одинъ только понималъ и въ свою очередь "принималъ себѣ во внутрь" значеніе этихъ нѣмыхъ вопросовъ отходившаго къ вѣчности старика. Этотъ одинъ былъ Борисъ Васильевичъ Троекуровъ, и одинъ онъ глубоко задумывался и поникалъ челомъ отъ охватывавшей его затѣмъ душевной заботы, между тѣмъ какъ и Александра Павловна, и старый морякъ, обнимая тѣмъ же сочувственнымъ взглядомъ больнаго и молодыхъ людей, обмѣнивались мгновеннымъ взглядомъ и тихо улыбались угадываемой каждымъ у другаго мысли.
Разумѣли-ли, въ свою очередь, молодые люди сокровенный смыслъ этихъ допрашивавшихъ ихъ старческихъ взглядовъ, мы не знаемъ, но въ отвѣтной на нихъ улыбкѣ Маши не сказывалось, во всякомъ случаѣ, смущенія. "Не бойтесь за меня, я съумѣю постоять за свое счастье", гораздо скорѣе говорили, казалось, ея прямо смотрѣвшіе глаза и твердо очерченныя линіи алыхъ губъ и круглаго, широкаго подбородка…
Такъ сидѣли они всѣ однажды кругомъ больнаго, когда вошедшая съ урочной чашкой молока, которымъ единственно питался теперь онъ, Анфиса Дмитріевна Ѳирсова передала въ полголоса бывшей своей "барынѣ", что пріѣхала "одна особа" и желаетъ видѣть ее, Александру Павловну, или Бориса Васильевича, не болѣе какъ на четверть часа, такъ какъ знаетъ, что имъ теперь не до постороннихъ и сидятъ они постоянно, какъ сказывали ей люди, у больнаго.
— Кто такой? спросила нѣсколько изумленно Александра Павловна: она какъ-то давно не имѣла случая принимать визиты.
— Онѣ теперь другую фамилію носятъ, Лариной называются, а только-что онѣ ужь были прежде у васъ; изъ Юрьева барышня, Настасья Дмитріевна…
— Борисъ, слышишь, Anastasie Bouinossof… L'artiste, сочла нужнымъ объяснить Александра Павловна, поспѣшно вставая.
— А!.. Очень радъ… Изъ Москвы она? спросилъ онъ машинально Ѳирсову.
— Отъ сестры, должно быть, отъ Сусальцевой, отвѣтила та, ухмыльнувшись;- вернулась вѣдь та недавно изъ-за границы къ мужу.
Троекуровъ улыбнулся въ свою очередь:
— Это ужь, должно быть, молитвамъ вашимъ онъ обязанъ: вы вѣдь у нея съ Николаемъ Ивановичемъ посажеными были.
Ѳирсова закачала головой и рукой махнула.
— Однако я пойду къ ней… Она и тебя желаетъ видѣть, Борисъ, сказала Александра Павловна, — извините, Василій Григорьевичъ, милый!
— Ахъ вы, мои дорогіе, да развѣ вы изъ-за меня стѣснять себя будете? проговорилъ онъ сквозь одышку, глядя на нее съ безконечнымъ умиленіемъ и благодарностью…
— Какъ я рада, какъ я рада видѣть васъ, милая! говорила Александра Павловна, входя въ гостиную и издали еще протягивая обѣ руки быстро шедшей ей навстрѣчу Лариной.
Онѣ обнялись.
— Наконецъ-то вздумали вы вернуться въ родныя мѣста… Вы изъ Москвы теперь?
— Да.
— Прямо?
— Съ желѣзной дороги прямехонько, улыбнулась дѣвушка.
— Вотъ это прелестно, спасибо, милая, — это значитъ, вы насъ не забыли.
— Никогда, Александра Павловна, никогда не забуду васъ и Бориса Васильевича! вскликнула тронутымъ голосомъ Настасья Дмитріевна:- вы были для меня утѣшителями, поддержали мою бодрость въ самую тяжелую минуту моей жизни, это не забывается…
— Полноте, милая! поспѣшила прервать ее Троекурова. — Вы у насъ поживете?
— Ахъ, нѣтъ, мнѣ надо къ сестрѣ, въ Сицкое… И притомъ, я знаю, вамъ не до гостей, у васъ тяжело больной другъ въ домѣ…
— Да, глубоко вздохнула Александра Павловна, — онъ, бѣдный, доживаетъ послѣдніе дни; ему вѣдь ужь восемьдесятъ лѣтъ скоро, и такая болѣзнь… Но вы вѣдь добрая, вы не взыщете, мы перемежаемся у него съ Машей, а когда у меня свободные часы, я была бы такъ рада быть съ вами… Видите, какая я эгоистка, примолвила она, пожимая руки молодой гостьи.
— Вы ангелъ! задушевно отвѣтила та, — и побыть съ вами, прямо говорю, было бы для меня счастье, я вотъ только-что вошла въ ваши стѣны, а ужь на меня повѣяло чѣмъ-то успокоительнымъ и чистымъ… Все равно, какъ у Лизаветы Ивановны… Вѣдь я у нея жила все время въ Москвѣ, прибавила она съ тихою усмѣшкой.
— Да, я знаю, она мнѣ писала… Я такъ рада этому, если бы вы знали! Я скажу вамъ откровенно, — и Александра Павловна какъ бы нѣсколько смутилась тѣмъ, что желала сказать:- когда вы такъ рѣшительно объявили мнѣ, что хотите сдѣлаться… артисткой (она словно не смѣла сказать "актрисой"), мнѣ было ужасно страшно въ первое время за васъ… Можетъ быть очень глупо съ моей стороны, но у меня ужь такія старыя понятія; вы меня заинтересовали съ перваго того раза, когда пріѣзжали къ намъ après la mort de monsieur votre père; я все мучилась мыслью, все думала, что такая жизнь для дѣвушки… но когда я узнала потомъ, — Николай Ивановичъ имѣлъ про васъ постоянныя извѣстія и вы ему даже писали, — какъ вы себя умѣли поставить и что вы въ Москвѣ живете у моей доброй Лизаветушки, тогда я совсѣмъ успокоилась… Такъ неужели же вы у насъ нисколько не останетесь? прерывая себя, оживленно спросила она опять.
Ларина умиленными глазами глядѣла на "андела Сашеньку", какъ продолжала называть Троекурову хозяйка ея въ Москвѣ. "Вотъ здѣсь, дѣйствительно, душой отдохнешь", проносилось у нея въ мысли; "а тамъ, я знаю, пытка ждетъ"…
