Она протянула ему правую руку, принимая другою подносимые имъ ландыши и погружая въ нихъ лицо.
— Прелесть!… Вѣдь эти ландыши почти все равно, что ваша фотографическая карточка, Марья Борисовна, улыбнулась она, все съ тѣмъ же искреннимъ любованіемъ глядя на нее.
Маша комически присѣла и раскланялась.
— Вы ее окончательно испортите, закачала головой Александра Павловна:- она у насъ и такъ самонадѣянна.
— Не "надѣянна", а "стоятельна": самостоятельна, отчеканила слогораздѣльно и смѣясь дѣвушка, — спросите у Григорія Павловича.
— Самовольны, еще вѣрнѣе, отвѣтилъ онъ на это съ полуусмѣшкой.
Борисъ Васильевичъ прищурился на обоихъ и какъ-то машинально, про себя, качнулъ головой въ свою очередь.
Маша искоса поглядѣла на молодаго человѣка, опустила голову и слегка прикусила себѣ губу: могла бы, молъ, многое тебѣ на это сказать, да не хочу.
Настасья Дмитріевна между тѣмъ собралась уѣзжать. Она перецѣловалась еще разъ съ Троекуровой и ея дочерью, пожала руки мущинамъ и, повторивъ, что ее ждутъ сестра и шуринъ, обѣщала "непремѣнно пріѣхать опять, какъ только обстоятельства позволятъ", и торопливо направилась къ передней. Ее пошли провожать всѣ на крыльцо.
Александра Павловна по ея отъѣздѣ вернулась опять на свое "дежурство" къ больному; Борисъ Васильевичъ прошелъ въ кабинетъ. Молодые люди остались на крыльцѣ, какъ бы не зная, что дѣлать и куда итти.
— Вамъ когда очередь? спросилъ Гриша.
Она подняла голову на большіе часы башенки, возвышавшейся надъ фронтономъ дома.
— Чрезъ часъ и двадцать пять минутъ;- а что?
— Такъ, я спрашиваю…
— Pour passer le temps?
— А до того времени что вы полагаете съ собой дѣлать?
Она лукаво прищурилась на него.
— Другими словами, вы желаете, чтобъ этимъ еще свободнымъ моимъ временемъ я пожертвовала вамъ?
Голосъ у него чуть-чуть дрогнулъ.
— А съ вашей стороны это будетъ "жертва?"
— Смотря какъ! Если вы обѣщаете мнѣ быть большимъ умникомъ…
— А по-вашему что подъ этимъ понимается?
Они, между тѣмъ, какъ бы безотчетно спустившись съ крылечныхъ ступенекъ, медленно шли бокъ-о-бокъ мимо фасада дома, направляясь къ калиткѣ сада, откуда за нѣсколько минутъ предъ этимъ вбѣжали въ гостиную послѣ прогулки въ самой глуби его за рѣчкой, гдѣ Маша, въ какомъ-то внезапно налетѣвшемъ на нее капризномъ настроеніи духа, молча набирала роившіеся въ изобиліи подъ старыми кленами благоухающіе цвѣты, изъ которыхъ "ни одного", какъ мы уже знаемъ, не хотѣла отдать Гришѣ, отвѣчая на его просьбы объ этомъ, что онъ "самъ нарвать можетъ, а не сентиментальничать по-нѣмецки". Въ настоящую минуту настроеніе это, казалось ему, "успѣло соскочить съ нея: "; но онъ дѣлалъ видъ, что ничего не замѣчаетъ, и только поглядывалъ на нее осторожно избока, стараясь угадать, о чемъ именно думала она въ этотъ мигъ.
Но она молчала, оставивъ его вопросъ безъ отвѣта, и шла дальше, опустивъ глаза и вертя около губъ сорванную ею мимоходомъ вѣточку сирени.
Они вошли въ садъ подъ густолиственную сѣнь старыхъ, тихо шелестевшихъ липъ.
Она вдругъ остановилась, обернулась на него и зорко глянула ему въ лицо.
— Вы не ожидали увидѣть эту даму? спросила она быстро, какъ бы обрывая.
— Нѣтъ, нѣсколько озадаченно отвѣтилъ онъ, хотя еще только сейчасъ на крыльцѣ говорилъ себѣ мысленно, что у нея съ нимъ будетъ непремѣнно разговоръ "объ этомъ".
— И что же вы, ничего?
— То-есть что именно? усмѣхнулся онъ нарочно.
— Сердце не ёкнуло?
Онъ пожалъ плечомъ:
— Вы опять за то же!…
— Не нравится "тревожить язвы старыхъ ранъ"… У кого, бишь, это сказано, не помните?
— Не помню.
Она покачала головой и засмѣялась:
— Разгнѣвались!… Какъ вамъ это не идетъ, если бы вы знали!…
— Нѣтъ, послушайте, Маша… Марья Борисовна, счелъ онъ почему-то нужнымъ поправиться, — пора наконецъ этому положить конецъ. Неужели ничего другаго не имѣемъ мы сказать другъ другу?… Неужели, поправился онъ опять, — почитаете вы своею непремѣнною обязанностью донимать меня этимъ вѣчнымъ напоминаніемъ о томъ, что давно прошло, сгинуло, стаяло, какъ прошлогодній снѣгъ…
— Такъ-ли? протянула, перебивая его, дѣвушка;- послушайте, Гриша, заговорила она вѣско, какъ бы обдумывая каждое свое слово, — вы слышали, сейчасъ она говорила: сестра ея вернулась, та, ваша прежняя; ни можете опять съ нею встрѣтиться, она васъ опять… завертитъ, вы такой… безпомощный!
— Да что-жь это за мука, Господи! вскликнулъ онъ тоскливо, — за кого же вы меня наконецъ принимаете!…
— Я это не для себя говорю, тѣмъ же вѣскимъ тономъ возразила она;- еслибъ это случилось, вы знаете, вы бы совсѣмъ уже пропали въ глазахъ papa, да и maman тоже; вы знаете, что и теперь… Я не знаю, какъ это сказать по-русски: il y a hésitation chez eux…
Гриша схватилъ ее за обѣ руки: онъ загорѣлся весь, глаза его блистали:
— А у васъ, Маша, у васъ, говорите, ради Бога! У васъ этой hésitation, этого колебанія нѣтъ, вы вѣрите въ меня?
Вѣки ея судорожно моргнули. Она не отняла рукъ своихъ и въ свою очередь глянула ему прямо въ глаза:
— Меня заслужить надо, Гриша, это вы поймите, проговорила она съ какимъ-то страннымъ смѣшеніемъ гордости и нѣжности въ звукѣ дрогнувшаго голоса и обернулась, вся заалѣвъ…
