"Теперь ясно, отъ этого Троженкова надо ждать…" неопредѣленно мурлыкалъ себѣ подъ носъ натертый докрасна "Волкъ", оставшись одинъ, осторожно подкрадываясь къ круглому со вставленнымъ въ него стекломъ отверстію двери, выходившей въ общій больничный корридоръ, по которому прохаживались въ эту минуту два выздоравливающіе больные изъ крестьянъ въ больничныхъ халатахъ и молодой солдатъ съ ружьемъ на плечѣ, поставленный на часы предъ самою его "арестантскою камерой".
"Съ этой стороны нечего и думать", сказалъ себѣ "Волкъ" въ заключеніе своихъ какихъ-то особенныхъ мысленныхъ посылокъ, и, отойдя къ кровати, улегся на спину, скрестивъ руки на груди вперивъ неподвижно зрачки въ потолокъ… Онъ ждалъ.
Такъ прошло съ часъ времени.
Замокъ въ двери щелкнулъ. Вошелъ больничный сторожъ, старый отставной солдатъ, держа въ обѣихъ рукахъ миску въ больничнымъ бульйономъ, а подъ мышками суповую тарелку и оловянную ложку.
Онъ уставилъ все это на ночной столикъ подлѣ кровати и затѣмъ полѣзъ своею заскорузлою, слегка дрожавшею — онъ былъ "въ легкомъ подпитіи", — рукой за бортъ своего полукафтанья, откуда вытащилъ румяную, пятикопѣечную московскую сайку:
— Къ самому, значитъ, фершелъ посылалъ взять вамъ, пролепеталъ онъ, — нате вотъ…
— Это отъ доктора? сказалъ арестантъ:- спасибо ему.
— "Спасибо"! проговорилъ укорительно сторожъ, получившій только-что отъ доктора строгій выговоръ "за нетрезвое состояніе", — а за что ругается, спросите, такъ и самъ того не знаетъ…
— А онъ у васъ, видно, человѣкъ хорошій, поддразнилъ его "Волкъ", торопливо принимая у него изъ рукъ сайку и сжимая ее инстинктивно обѣими руками.
Тотъ злобно рукой мотнулъ.
— Хорошій! Оболдуй облѣзлый, а не то что… Купилъ онъ теперича пару лошадей, заплатилъ пару полтинъ, думалъ на нихъ до неба доѣхать, а онѣ у него за городъ не успѣли выѣхать, обѣ охромѣли. Какъ есть облѣзлый!
— А развѣ онъ куда ѣздилъ сегодня? съ любопытствомъ спросилъ арестантъ.
— Нѣ! Ночевалъ у него одинъ изъ его, значитъ, пріятелевъ, вчера изъ Москвы пріѣхалъ, Острожниковъ господинъ, можетъ слышали? Такъ онъ ему этихъ самыхъ своихъ одровъ запречь велѣлъ, въ имѣніе ихъ отвезти, а они не успѣли изъ улицы выѣхать, оба и охромѣли, такъ и вернулись домой, захихикалъ ядовито старикъ.
— Почемъ ты все это знаешь? вторилъ ему "Волкъ", чувствовавшій себя все въ болѣе и болѣе хорошемъ расположеніи духа.
— Чего-жь не знать, когда онъ у насъ тутъ на дворѣ на самомъ во флигелѣ помѣщается… Квартиру тоже дала управа ему…
— Такъ этотъ, ты говоришь, Острожниковъ и не уѣхалъ?
— Лошадей у Криваго, у извощика, наняли, чего ему тутъ валандаться: богачъ, кабаковъ держитъ дюжины двѣ, за цѣной не постоитъ.
— Ну, хорошо, старина, я лопать стану, а ты иди себѣ; другое блюдо можетъ есть? сказалъ "Волкъ", желавшій теперь какъ можно скорѣе остаться одному.
— Кура, извѣстно, полагается, принесу-пойду…
Едва успѣлъ онъ выйти за дверь, какъ "Волкъ", для большей предосторожности обернувшись на кровати лицомъ къ стѣнѣ, принялся медленно разламывать принесенную ему отъ доктора сайку. Она, очевидно для него, передана была тому Троженковымъ, а слѣдовательно заключала въ себѣ нѣчто, что должно было служить его "вызволенію изъ узилища", говорилъ онъ себѣ уже шутовски мысленно.
Онъ не ошибался: внутри сайки нашелъ онъ прежде всего двѣ сложенныя въ квадратики самаго мелкаго объема записки, изъ которыхъ одна, писанная рукою Лидіи Петровны Курсаковой, уже знакома нашему читателю, а другая, начертанная чьимъ-то невѣдомымъ почеркомъ, гласила слѣдующее:
"Роща за больницей. Лошади. Нынѣшнею ночью. Тутъ нужное".
