Задрожавшіе пальцы "Волка" нервно ткнули дальше въ хлѣбную мякоть. "А!" вырвалось у него невольно изъ груди. Онъ нащупалъ тамъ что-то узкое, металлическое, колючее, и, не глядя, не разламывая дальше, судорожно сунулъ сайку подъ подушку и прилегъ на нее головой, прижмуривъ глаза отъ усиленно забившагося у него въ эту минуту сердца. Онъ зналъ, это была тончайшая англійская пила, съ помощью которой ничего не будетъ ему стоить "сегодня ночью" уйти "сквозь вотъ это самое окно", говорилъ онъ себѣ, глядя на довольно жидкія и уже ржавыя желѣзныя полосы, скрещивавшіяся двойнымъ рядомъ за этимъ, отворявшимся внутрь камеры, окномъ. "Молодецъ Мурзинъ!" Онъ не сомнѣвался, что "это придумано въ Москвѣ", куда ѣздилъ очевидно Троженковъ для совѣщанія, узнавъ объ его, "Волка", арестованіи… "За больницей, роща", да, вотъ она зеленѣетъ своею темно-зеленою хвоей… Тамъ его будутъ ждать, очевидно; Троженковъ увезетъ его къ себѣ… "Камыши по рѣкѣ", вспомнилъ онъ, "въ случаѣ чего не отыщутъ"… Да нѣтъ, времени терять нечего, ему надо въ Липецкъ… "Въ Липецкъ, всѣ они тамъ будутъ; вотъ мы и увидимъ, и увидимъ"… И глаза "Волка" загорались и метали искры дѣйствительно, какъ у того звѣря, чье онъ носилъ названіе, когда лютою морозною ночью щелкаетъ онъ на перепутьи кровожадными зубами, чуя близость свѣжаго мяса. Они должны будутъ подчиниться его слову, его волѣ, его неустранимой логикѣ, онъ возьметъ верхъ, онъ станетъ во главѣ движенія, вопреки всему тому неизвѣстному для него, чему очевидно подчинялись они до сихъ поръ… У него денегъ нѣтъ: "отняли, проклятые!", скрежеталъ онъ, вспоминая объ этомъ. Все равно, онъ у того же Троженкова возьметъ. Лишь бы добраться скорѣе… "Въ Липецкъ, въ Липецкъ!…"
Нервы расходились у него страшно. Оконечности ножныхъ пальцевъ сводило какимъ-то невыносимымъ судорожнымъ замираніемъ, въ виски била кровь до боли… "Ну, вздоръ, справиться съ собой надо", рѣшилъ онъ, вскакивая съ постели и принимаясь опять шагать въ своихъ неслышныхъ туфляхъ, держась ближе къ стѣнѣ, чтобы не попасть подъ уголъ зрѣнія часоваго, расхаживавшаго по корридору… "Добрую высыпку надо задать до вечера", сказалъ онъ себѣ, приведя себя наконецъ ходьбой въ нѣсколько болѣе спокойное состояніе.
Онъ дѣйствительно легъ и заставилъ себя уснуть.
Солнце заходило за темно-лиловую, грозовую тучу когда онъ проснулся. Собиралось ненастье… "Отличное дѣло!" блеснуло тутъ же въ головѣ арестанта. Камера его начинала уже утопать во мракѣ. Сквозь окно, изъ-за прогалинъ шуршавшей подъ вѣтромъ, шагахъ пятидесяти отъ больничныхъ зданій, рощи индѣ сверкали узкія багровыя полоски заката. Глухой гудъ далекаго еще грома доносился по временамъ до чуткаго слуха "Волка" сквозь затворенныя оконныя рамы… "Не замазаны ли онѣ?" пришло ему вдругъ на мысль, — и какъ это я до сихъ поръ не провѣрилъ!"
И быстро вскочивъ, онъ кинулся къ окну, но тутъ же остановился. "Нѣтъ, погодить маленько, когда совсѣмъ темно станетъ."
Онъ опять легъ… Но нетерпѣніе превозмогло. Онъ подкрался къ окну, ухватилъ обѣими руками задвижки сверху и снизу, потянулъ къ себѣ… Рама поднялась, слабо визгнувъ заржавленными петлями… Онъ быстро притворилъ ее и прыгнулъ къ кровати: сквозь стекло двери косымъ лучомъ падалъ въ камеру свѣтъ только-что зажженной керосиновой лампы на стѣнѣ корридора противоположной его двери… "До окна не добѣгаетъ", съ новымъ радостнымъ ощущеніемъ замѣтилъ "Волкъ".
Замокъ двери щелкнулъ въ то же время.
Онъ уже лежалъ на своей койкѣ, скорчившись и глухо охая, какъ бы пересиливая боль.
Вошелъ фельдшеръ съ мазью и стклянкой какой-то невинной микстуры.
— Помазать вамъ еще? спросилъ онъ соннымъ голосомъ.
— Ахъ, не трогайте, я только что покойно улегся, какъ бы чуточку полегчало… Оставьте, если можно, я самъ потомъ могу… Не безпокойте себя.
— Извольте, я могу оставить, равнодушно проговорилъ тотъ опять. — Свѣчу вамъ принести?
— Пожалуй, только я спать хочу… Вы мнѣ спичекъ оставьте.
— Могу…
— Послушайте, началъ опять "Волкъ" стонущимъ тономъ, — нельзя ли попросить этого часоваго… Спать не могу, какъ начнетъ онъ ходить точно меня въ больное мѣсто ножомъ тычетъ.
— По должности своей ходитъ, нельзя, пропустилъ фельдшеръ сквозь зубы;- a впрочемъ, я скажу… Коли вамъ какая надобность, такъ тутъ у васъ въ стѣнѣ у койки звонокъ къ сторожу, добавилъ онъ зѣвая, — придетъ.
— Хорошо, мнѣ бы только уснуть скорѣе…
Онъ остался опять одинъ. Въ корридорѣ шаги часоваго замолкни: онъ усѣлся съ ружьемъ въ рукѣ на стоявшую тамъ скамью. Раскаты грома все чаще и все ближе рокотали за окномъ… Арестантъ лежалъ на кровати, на спинѣ, съ закинутыми за голову руками. Время неслось, a съ нимъ и тысячи мыслей, образовъ, представленій мелькали въ мозгу его, а ему казалось иной разъ что цѣлые часы успѣли, пробѣжать съ минуты ухода фельдшера… Но нѣтъ, онъ зналъ что часовые смѣняются каждые три часа и что при новой смѣнѣ могутъ къ нему войти, для удостовѣренія что онъ тутъ дѣйствительно. Надо поэтому дождаться ея, и тамъ уже, когда, новый часовой уходится и присядетъ, какъ этотъ…
