Ничего не видя по-прежнему, держа одну руку впередъ на всякій случай и не выпуская изъ другой желѣзной полосы, вырванной имъ изъ окна, онъ ударился изо всей силы ладонью о заборъ, котораго не предполагалъ столь близкимъ и не удержался отъ невольнаго стона, вызваннаго болью. И въ то же время кто-то, выскочивъ изъ ближайшаго зданія, кинулся на него съ новымъ крикомъ: "Стой, кто тамъ? Держи!" Тяжелая рука ухватила его за рукавъ, дернула…
Онъ вырвался, взмахнулъ своею полосой… Что-то грохнулось оземь съ глухимъ воплемъ… "Волкъ", шаркая ладонью по забору, побѣжалъ къ углу къ калиткѣ… Вотъ она: рука удачно набрела прямо на желѣзное кольцо ея. Онъ рванулъ за него — и вылетѣлъ въ поле.
А на дворѣ стояла уже тревога, изъ избъ выбѣгали люди, замелькали фонари, кто-то ударилъ въ колоколъ, созывавшій служащихъ на обѣдъ… "Волкъ" бѣжалъ безъ оглядки, скользя и утопая въ грязи пустыря, чрезъ который несли его обутыя въ больничные "шлепанцы" ноги. Ему чудилось преслѣдованіе, людскіе голоса, лошадиный топотъ… И онъ бѣжалъ, едва переводя духъ, потерявъ всякое сознаніе разстоянія, безсильный дать себѣ отчетъ, далеко-ли ему еще до этого лѣса, въ которомъ ждало его спасеніе…
Онъ уже достигъ его, и что-то, словно чернѣе самой ночи, зіяло оттуда на него изъ-подъ нависшихъ вѣтвей и иглъ высокихъ сосенъ, когда набѣгу нога его задѣла за широко раскинувшійся корень дерева, и онъ со всего размаха полетѣлъ головой внизъ, разбивъ себѣ при паденіи все лицо въ кровь. Онъ потерялъ на минуту сознаніе и, придя въ себя, вскочилъ на ноги, но тотчасъ же упалъ опять отъ нестерпимой боли зашибленнаго имъ колѣна.
Новый стонъ вылетѣлъ изъ его груди и замеръ тутъ же.
До него явственно донеслось фырканье и встряхиванье лошадей на самомъ близкомъ отъ него разстояніи. "Это отъ Троженкова", сказалъ онъ себѣ; пересиливая боль, онъ поднялся опять и направился хромая на эти звуки.
— Эй, тамъ, помоги! рѣшился онъ крикнуть, хватаясь за стволъ дерева, чтобы не свалиться еще разъ.
— Тутъ, пожалуйте, отозвался на это шопотливо чей-то голосъ.
— Подойдите, я расшибся, итти не могу.
— Вы изъ больницы? спросилъ тотъ же голосъ, и чья-то рука дотронулась до него.
— А вы изъ Быкова?
— Такъ точно, Степанъ Акимовичъ прислали, я васъ два часа мѣста больше какъ жду здѣсь… Счастливо выбраться изволили? хихикнулъ къ этому знакомый читателю Ѳедька.
— Убилъ тамъ кого-то, должно быть, отвѣтилъ на это какъ бы невольно "Волкъ";- ну, усади меня тамъ скорѣе и вези; мочи нѣтъ.
Ѳедька довелъ его до телѣжки, усадилъ, подсѣлъ къ нему, и лошади, гулко шлепая по лужамъ и промоинамъ лѣсной дороги, побѣжали крупною рысью по пути къ Быкову.
Часу въ одиннадцатомъ утра на другой день послѣ переданнаго нами читателю, тарантасъ исправника Ипатьева подъѣзжалъ ко крыльцу большаго дома въ Сицкомъ, гдѣ молодой губернаторъ и дядя его, дѣйствительный тайный совѣтникъ, членъ Государственнаго Совѣта, Алексѣй Сергѣевичъ Колонтай имѣли пребываніе уже третій день.
Исправникъ выскочилъ изъ экипажа и вошелъ въ сѣни, изъ которыхъ вышелъ ему навстрѣчу благообразный слуга во фракѣ и бѣломъ галстукѣ, изъ цѣлой команды слугъ, выписанной въ послѣднее время Провомъ Ефремовичемъ Сусальцевымъ изъ Москвы, по требованію его изящной супруги. Рубахи съ косымъ воротомъ, подстриженные въ скобку волосы изъяты были вовсе теперь изъ обращенія въ Сусальцевскихъ палатахъ, поставленныхъ вновь "на вполнѣ европейскую ногу", какъ выражался Евгеній Владиміровичъ Зяблинъ.
— Мнѣ требуется видѣть господина губернатора, объяснилъ исправникъ, — проведите меня пожалуйста къ нему.
Слуга замялся нѣсколько:
— Они въ настоящую минуту изволятъ завтракать съ прочими господами…
— Все равно, доложите.
Тотъ какъ бы недоумѣло глянулъ на него изподлобья, провелъ рукой по весьма внушительнымъ бакенбардамъ, пушисто топырившимся по его щекамъ, и направился затѣмъ неторопливымъ шагомъ къ лѣстницѣ, уставленной кадками съ померанцовыми деревьями до самаго перваго этажа.
Прошло пять минутъ, прошло десять, — онъ не возвращался.
Ипатьевъ расхаживалъ вдоль и поперекъ пространныхъ сѣней, уткнувшись глазами въ землю и нервно пощипывая кончики усовъ. "Точно просителя какого заставляютъ ждать", невольно приходило ему на мысль.
— Пожалуйте! раздалось наконецъ сверху.
Онъ поднялся по ступенькамъ.
— Просятъ обождать, они къ вамъ выйдутъ, объявилъ слуга, введя его въ первую гостиную, гдѣ на стѣнѣ висѣлъ все тотъ же "portrait d'ancêtre", Екатерининскій генералъ-аншефъ князь Шастуновъ на боевомъ конѣ, повѣшенный сюда княгинею Аглаей Константиновной [87] и проданный Сусальцеву вмѣстѣ со всею прочею родовою движимостью Сицкаго ея безпутнымъ "Базилемъ".
Тутъ пришлось исправнику ждать еще минутъ двадцать, и съ каждою минутой становилось ему все тяжелѣе. Онъ мелькомъ взглянулъ на образъ свой, отражавшійся въ одномъ изъ огромныхъ зеркалъ, украшавшихъ стѣны гостиной, на цвѣтные канты своего полицейскаго мундира. "Почитаютъ за одно съ лакеемъ". И желчная улыбка скривила его губы.
