Вернувшись опять на свое мѣсто въ гостиной, графиня почувствовала себя вдругъ какъ-бы неловко: она сознавала, что никакого теперь общаго разговора не могло установится между ею и двумя ея собесѣдниками, изъ которыхъ одинъ — нужно-ли называть маркиза? — очевидно все болѣе и болѣе тяготился присутствіемъ другаго. Ей это ясно говорили его глаза, нетерпѣливое покусываніе имъ своихъ прекрасныхъ усовъ, которые онъ нервнымъ движеніемъ то-и-дѣло забиралъ какъ-то внизъ нижнею губой…
Онъ и заговорилъ первый, съ видимою цѣлью выжить того, "другаго".
— Графиня, я ничего не говорилъ о вашихъ условіяхъ à monsieur Pos-pelof, такъ какъ вы ихъ мнѣ не сообщали…
Она, вся покраснѣвъ, быстро прервала его:
— Oh, mon Dieu, это совершенно будетъ зависѣть отъ monsieur Поспѣлова… Я заранѣе согласна на все…
— Я получалъ у Бортнянскихъ 150 франковъ въ мѣсяцъ… на всемъ готовомъ, примолвилъ какъ бы нехотя молодой человѣкъ (ему, видимо, точно также было не пріятно говорить объ "условіяхъ").
— Такъ мало! вскликнула графиня:- я не смѣю вамъ предложить ("une si jolie tournure et parlant si bien le franèais!" проносилось у нея въ головѣ), — но мнѣ кажется… вѣдь я бы желала, чтобы вы каждый день давали часъ урока Никсу… мнѣ кажется, что по… по 10 франковъ за часъ… Напасть за границей на хорошаго русскаго преподавателя — это такая находка!… И вы мнѣ сдѣлаете удовольствіе, не правда-ли? сказала она по-русски и какъ-то очень торопясь, — приходить кушать съ нами: мы всегда и завтракаемъ, и обѣдаемъ, сынъ мой, mister Ward и я, одни чуть-чуть подчеркнула она, — здѣсь, въ моемъ appartement…
Онъ какъ бы подозрительно глянулъ на нее изподлобья, помолчалъ и по минутномъ размышленіи:
— Это, пожалуй, все вмѣстѣ гонораръ и чрезмѣрный составитъ… не соотвѣтствующій настоящей цѣнѣ труда… А впрочемъ, какъ вамъ угодно, сказалъ онъ чрезъ мигъ подъ набѣгомъ какой-то новой мысли, — я согласенъ.
Онъ прищурился и повелъ взглядомъ въ сторону. Она въ свою очередь словно конфузливо опустила глаза… Наступила минута молчанія.
— Я позволю себѣ напомнить вамъ, графиня, заговорилъ опять маркизъ (его опять начинала охватывать ревность), — что вы сегодня собирались ѣхать со мною смотрѣть портретъ Cesare Borgia въ Fondaco de'Turchi. [32]
— Ахъ, да!… но мы успѣемъ! пролепетала она…
Поспѣловъ тотчасъ поднялся съ мѣста со шляпой въ рукѣ:
— Когда же приходить на первый урокъ? спросилъ онъ обрывисто.
— Да завтра же… Непремѣнно завтра, вскликнула она, и опять такъ же поспѣшно и по-русски: — а сегодня вечеромъ приходите на музыку, на площадь Святаго Марка; я тамъ буду… Мнѣ такъ бы хотѣлось поговорить съ вами… о Никсѣ,- но теперь неловко произнесла она вѣско, намекая на присутствіе третьяго лица и съ оттѣнкомъ дружеской довѣрчивости въ тонѣ.
Тонъ этотъ, впрочемъ, насколько дано ей было прочесть на лицѣ, не произвелъ никакого подкупающаго впечатлѣнія на "интереснаго эмигранта". Онъ все такъ же безучастно поглядѣлъ на нее, склонилъ голову, холодно пожалъ ея руку, еще холоднѣе притронулся къ протянувшимся тутъ же къ нему съ торопливою любезностью пальцамъ маркиза и, не сказавъ ни да, ни нѣтъ на приглашеніе молодой женщины, медленно и молча вышелъ изъ комнаты.
Едва смолкли шаги его за дверью, графиня съ какимъ-то строгимъ выраженіемъ въ чертахъ повернулась всѣмъ тѣломъ къ маркизу:
— Avez vous compris maintenant?
Онъ чуть-чуть усмѣхнулся:
— Relativement à madame Tony?.. Oui, il у а quelque chose. Mais quoi, то-есть, что именно? спросилъ онъ, напирая.
Графиня какъ бы жалостливо глянула ему въ лицо, пожала плечомъ — и быстро поднялась съ мѣста:
— Ѣдемте въ вашъ Fondaco de'Turchi!..
— Ad augusta.
— Per augusta.
— Les morts nous servent.
Въ Hôtel Bauer, куда прямо вернулся нашъ эмигрантъ отъ графини Драхенбергъ, дебелый, похожій на пивной котелъ и отъ пива и шнапса сизо-краснаго цвѣта Нѣмецъ "Portier", постоянно относившійся свысока къ "бѣдному чорту, armer Teufel", занимавшему самый скромный, тѣсный и мрачный нумеръ во всей гостиницѣ, внушительно заявилъ ему, что его спрашивалъ "какой-то подозрительный малый чуть не въ лохмотьяхъ, ein liederlicher Kerl", изъясняющійся на какомъ-то "никому невѣдомомъ діалектѣ", и изъявлялъ желаніе ожидать его, des Herrn Pospelof, возвращенія въ его комнаты, но что онъ, "Portier", разумѣется, въ виду возложенной на него прямой обязанности "оберегать покой и имущественную цѣлость высокоуважаемыхъ господъ (der hochgeächteten Herrschaften), въ отелѣ "пребывающихъ", не пустилъ эту "сволочь (Lumpgesindel)" — несомнѣнно-де "приходившую просить милостыни", — даже на лѣстницу подняться, вслѣдъ за чѣмъ тотъ просилъ, "насколько можно было понять aus seinem verworrenem Zwirne, изъ его путаницы", передать г. Поспѣлову, что ему очень нужно его видѣть и что онъ будетъ ожидать его по близости, на площадкѣ предъ церковью San-Moise.
