– Да! Да, мам! У нас в гимназии их как собак нерезаных…
– Что? И в твоём классе?! – воскликнула, пропустив мимо ушей грубую поговорку.
– А что тут такого? И в моём! В старших классах, вообще, каждый третий!
Саломея снова присела. Словно почувствовав недоброе, из прихожей появился Блэкки. Потёрся крупной головой, устроился у ног. В полумраке его чёрная шерсть резко выделялась на фоне светлого паркета, – казалась большим тёмным пятном.
Тёмное пятно. Чёрный цвет. Одежда тех молодых людей. Лениво о чём-то говоря, они тогда медленно шли мимо. Человек десять. Девочек и мальчиков. Даже в невыносимый зной были во всём чёрном, – юбки, брюки, сумки, кожаные куртки, перчатки. Угольно-чёрные волосы, детские, широко распахнутые и густо подведённые чёрным, глаза. Пришельцы из другого мира. Потустороннего. Глаза покойников. Взгляд холодный и отстранённый… Из бездны… Мальчики и девочки – в чёрном. С головы до ног. По доброй воле, делая шаг за шагом, не осознавая, медленно, но целенаправленно, тоже идут туда, – в тёмную бездонную пропасть. Один короткий, первый шаг в чёрном. Чёрная бездна терпеливо ждёт и надеется, призывая в своё лоно всех желающих. Цепкие, ледяные объятия широко распахнуты навстречу всем, – не только убийцам, извращенцам… Обманутую, разочарованную юность, – добровольцев в чёрном, – бездна ждёт первыми!
_.
Россия. Подмосковье. Январь. 1967 год.
Однажды ночью девочка услышала, – кто-то скребся за входной дверью. Затем увидела силуэт матери в темноте. С несвойственной той в последнее время лёгкостью подбежала к двери, отпёрла. Свет из прихожей упал на спинку кровати у ног. Послышались тихие, пререкающиеся и радостные голоса. – Доча-а! – прошептал мужской голос. Девочка вскочила. У кровати стоял отец. Белый широкий бинт, словно панама покрывал его голову. – Папка! – воскликнула она. Тот поцеловал её в лоб. – Ты чего так долго? – подняла глаза. – Вон и мама, всё болеет! – Отец промолчал. Затем скомандовал матери:
– Свет не включай. Зажги настольную лампу и прикрой чем-нибудь!
– Вот и командир объявился! Как же! – проворчала та и сделала, о чём он просил.
Отец с улыбкой:
– Принимай подарки, девчата! – Занёс в комнату серые картонные коробки. Бахнул их прямо на обеденный стол. Мать незаметно поморщилась.
Вначале достал что-то остро и вкусно пахнущее в промасленной жёлтой бумаге. Положил рядом с коробками. Следом консервы, коробки конфет, баночки с неведомыми заморскими фруктами. Несколько консервных банок упали прямо на пол.
– Да тише, ты! – прошипела мать. – Забыл, где находишься? – Недовольно. – Приличный дом, соседи кругом! Не малина тебе, не блат-хата!
– Да будет тебе! Не злись! – беззлобно отозвался отец. – Батя вернулся! – повернул улыбающееся лицо к девочке. – Смотри, что у меня!
Достал белую цигейковую шубку, такую же шапку и красные кожаные восхитительные сапожки.
– Италия! – проговорил. Затем: – И это тебе! – протянул куклу, – резинового пупса с закрывающимися глазами. К нему – маленькая сумочка с одеждой. Девочке на миг даже показалось, – он живой.
– Сделано в Германии! – прокомментировал снова отец. Мать незаметно бросила короткий настороженный взгляд на девочку, затем на мужа. Последнее, что достал отец, были две книги. Большие, в красочных обложках. Девочка едва удержала их.
– Детская энциклопедия! Вот, учись, доча!
Мать иронично закатила глаза.
– Надо же! – воскликнула, – я-то думаю, где же муженёк? Убили, зарезали? А он вон, что! Оказалось, просвещается!
– И тебе подарок! – не унимался мужчина. Достал из самой большой коробки шубу.
– Чернобурка! С ума сошёл?! Куда же я в ней? – присела на стул мать. – В таких только жёны членов политбюро ходят!
– Да брось ты, ей богу! Помнишь? Третий этаж ГУМа? Как народ говаривал? «Там начинается коммунизм»! Обслуживали партийную номенклатуру! – От души рассмеялся. – Чем мы хуже? Вон ты у меня какая…
Обнял двумя ладонями узкую талию матери. Красивые черты перекосила досада.
– Забылся, милый? – С силой отстранилась. – Девок своих так лапать будешь!
Отец и на этот раз не возразил, промолчал. Достал маленькую бархатную тёмно-синюю коробочку. Протянул. Мать ахнула. Ювелирные красивые вещи были единственной её слабостью. После дочери. Улыбнулась. Надела на палец украшение. Залюбовалась. А он, погладив её по плечу, ласково произнёс:
– Накрывай на стол! Поговорить надо!
Та вскинула голову, возмущённо взглянула.
– Ночь на дворе! Да и ей, – кивнула на дочь, – в школу! – О чём-то подумала. – Поговорить? Да! Нам есть о чём!
Родители многозначительно переглянулись.
– Опять?! – Вздрогнул, глядя ей в глаза. Перевёл взгляд на дочь. Та пристально и напряжённо смотрела на него. Отец в замешательстве:
– Ничего! Один день пропустит! Отдохнёт малость! Батя, всё же, приехал!
– «Батя» – то вернулся! Только вот, откуда? – Саркастически заметила мать. – С какой такой подённой работы? Что ребёнок скажет в школе?!
Девочка, внезапно растянув пухлые красиво очерченные губы, как у матери, улыбнулась.
– Никому ничего не придётся говорить, объяснять! Обойдутся!
