Но как быть? Что придумать? Здоровье! Оно стало подводить. Да и зрение уже не то! Сколько раз себе самой клялась и божилась больше не пить… Воспоминания. Бередили без того, израненную душу. Затягивали в бездонную пропасть, с каждым днём, годом всё настойчивее и сильнее ворошили память, будоражили. Сопротивлялась, как могла. Однажды ночью, как показалось, раздавленная ими окончательно, долго лежала с открытыми глазами, не могла уснуть. Боялась закрыть на минуту, на секунду. Потому, как, прошлое. Словно кадры фильма – ужаса. Пережитое. Её жизнь. Красочнее и безжалостнее, в очередной раз, проносились вихрем, оставляя в душе сожаление и пустоту.
Впервые в жизни решилась посетить церковь. Служка продала свечи, объяснила: куда, к какой иконе ставить.
Прошли три дня. Полного покоя. Она была рада, почувствовав облегчение. И тут… Очередное сообщение по телевизору. Криминальные сводки. В них высокопоставленные сотрудники МВД намекают на современные уникальные методы раскрываемости преступлений, сообщают об опытных сотрудниках, принимающих участие в раскрытии очередной серии. Она подходит к бару, достаёт очередную бутылку. Виски? Коньяк? Какая разница? Однажды соседка с подозрением в голосе спросила: как ей удаётся в таком возрасте хорошо выглядеть и так дорого одеваться, откуда такие деньги? Знала бы, глупая баба, с кем ты разговариваешь! Да пошла она! Внутри стало тепло, никаких мыслей, потянуло в сон. Кто там ещё? Входная дверь распахнулась.
– Опять?! Ты же обещала! – сквозь пелену алкогольного дурмана слышит возмущённый звонкий голос. – Как ты можешь? Мне плохо! Мне тяжело! Кто поможет, ну, ответь, мамочка!
– Пошла ты вон! Деньги знаешь где! – Затем бормотание. – Тоже в подоле принесла! Забирай и пошла отсюда… Шлюха!..
– Мама! Ну, мам! Очнись! – Трясёт, затем, обхватив лицо. В эту минуту – абсолютно чужое. Всматривается в полузакрытые глаза. Внезапно они распахиваются, глядят бессмысленно и пусто. Вялые, сморщенные губы бормочут, словно в бреду.
Девушка наклонила голову, пытаясь что-то разобрать. Но. Лучше быть глухой, чем слышать это. Шёпот напоминал исповедь. Страшную исповедь пьяной старухи. Наконец, удалось разобрать почти бессвязное:
– Не допущу! Ничего тебе не поможет…
Напуганная, девушка вскочила. Пятясь назад, недоумённо уставилась на женщину. Та лежала, в хмельном забытьи, продолжая свой нелепый, бессмысленный монолог. Мама! Когда-то дорогая, единственная на всём белом свете, – она, сколько помнила себя, – не прекращала восхищаться и гордиться ею. Мама! Девушку трясло. По щекам катились слёзы:
– Я не могу! Я не справлюсь сама! Помоги! Ты же обещала, мама?
В ответ – тишина. Гробовая. Во всей огромной квартире. Тишина отдавалась, как гром, как раскатистое гулкое эхо страха и обречённости. Эта квартира, её дом, когда-то неприступная крепость. Всё развалилось на глазах, ушло безвозвратно, куда-то делось. Уют, стерильная чистота, дорогая мебель – всё на месте, как прежде. Но зачем, для чего всё это, если исчезло, бесследно испарилось главное…
Она немного постояла, подумала о чём-то. Слёзы высохли, на смену пришли злоба и отчаяние:
– Ненавижу! Тварь! Лучше умереть, чем вот так!
Девушка выбежала из подъезда. Шла, куда глаза глядят. Безразлично. Просто – по улице. Опять слёзы. Застыли в глазах, – даже к лучшему, причудливым образом искажая зрение, а вместе с ним – людей, дома, улицы.
– Ненавижу! Никого ненавижу! – тихо шептала, повторяя вновь и вновь. Она давно имела своё, сложившееся мнение по поводу всего происходящего. Тайное намерение подкралось вновь. С каждым разом крепло и утверждалось всё сильнее…
Вадим, сгрёб в охапку все пакеты с продуктами, зашёл в подъезд. Саломея ещё раз заглянула в багажник, проверила салон. Вроде всё, ничего не забыли. Не то, что в прошлый раз. Навестив детей в доме Князева за городом, возвращаясь очень поздно, – из-за пробок, – вымотались так, что забыли в салоне автомобиля большого зеркального карпа. Ночью стояла такая же сорокоградусная жара, что и днём. Рыба, естественно, пропала. Утром Саломея чуть не плакала от обиды. Ерунда, что салон автомобиля пришлось дезодорировать всем, чем только можно, избавляясь от запаха. Огорчало другое. Не удалось попробовать ни кусочка этой славной рыбины.
– О! Повестка! – удивлённо воскликнул Вадик. Опустив пакеты, стоял у почтового ящика и крутил белым клочком бумаги. – Наверняка, по тому делу! Ну, соседа…
Саломея внимательно прочла.
– Надеюсь, сюда, Вадик, – махнула листом, – я поеду одна?
– И не мечтай! Ну, Мо-о-ль, – протянул сокрушённо, – договаривались, ведь!
– Хорошо-хорошо! Не стану я с тобой ссориться! – хмыкнула. – А твоя работа? Кстати! Чем на этот раз оправдаешься? И учти, это, – снова взмахнула листом, словно веером, – не на полчаса! Неизвестно, сколько…
– Да понял я! Избавиться хочешь? Моя опека тебе не нужна, да?
Они уже были в кабине лифта. Саломея протянула руку, поглаживая мужа по щеке, произнесла с улыбкой:
– Хороший, хороший! Не обижайся! Преданный и верный мой…
– Пёс!
