Он понял, что я не верю.
– Правда-правда. Забирают у богатых и раздают бедным, понимаете?
– Как Робин Гуд?
Мама лежала на диване у камина и читала «Космополитан», волосы ее спадали волнами по плечам.
– Порфирио отвезет меня в магазин, где продают «Санди».
Никакой реакции.
– Я возьму фиолетовый.
Ворчание, которое могло означать что угодно.
– Можно мне туда?
Ни слова в ответ.
– Мам?
Ни слова.
– Ма-а-ам!
– Что?
– Можно мне туда?
Она отложила журнал и посмотрела на меня:
– Куда?
– В магазин, где продают «Санди», я же только что сказала.
– Уже поздно.
Она села и взяла с пола бокал. Виски, посреди дня, а мы ведь еще даже не полдничали.
– Я же сказала: мы с Порфирио завтра поедем.
– Ладно.
Она отпила глоток.
– Ты пьешь в такое время?
– А что?
Я предпочла промолчать.
– Здание магазина все из дерева, из целых бревен.
Она поставила бокал и легла обратно с журналом.
– Как здорово.
– Порфирио сказал, там на прошлой неделе были ребята из герильи.
– Ну ничего себе.
– Молодые совсем ребята.
– Ага.
– Ограбили молоковоз и все раздали бедным.
Мама положила журнал на грудь.
– Что он тебе сказал?
– Что герилья как Робин Гуд.
– Герилья – плохие люди.
Мама закрыла журнал и села.
– Порфирио мне сказал, что…
– Порфирио верит в вируньяса. Он просто невежда, Клаудия, и не стоит верить тому, что он говорит. Герилья хочет, чтоб у нас тут было как на Кубе.
– А что не так на Кубе?
– На Кубе детям говорят, чтобы просили мороженое у Бога, а раз Бог не приносит – у Фиделя.
Она взяла бокал и разом допила.
– А Фидель приносит?
Она вытерла рот.
– Там у людей забирают всё. Дома, землю, свое дело. У Мариу и Лилианы забрали бы эту финку, а у нас – супермаркет.
– Чтобы раздать бедным?
– Чтобы все были бедными.
Она встала, подошла к бару и налила себе еще виски.
– Я не хочу, чтобы ты вела беседы с Порфирио.
Тут я заметила, что нос у нее красный.
– Почему?
– Сколько раз тебе повторять, – и голос гнусавый. – Не следует водить дружбу с прислугой.
– Потому что они уходят?
– И еще говорят глупости.
– У тебя опять ринит?
– Нет.
– Ты плакала?
Она пожала плечами.
Тем вечером я пообещала себе, что дождусь папу.
Его все не было, и я начала чувствовать себя сиротой. Если б он упал в пропасть, я бы по правде стала сиротой, как папа. Послышался шум машины. Это был он. Я включила свет и, когда папа вошел в комнату, обняла его.
– Я хочу другую маму.
– А твоя чем тебе не угодила?
– Всем.
– Вы поругались?
– Она не разрешает мне сходить с Порфирио за «Санди».
– Что ж, Клаудия, может, она и права.
Теперь я разозлилась и на папу тоже – и улеглась к нему спиной.
Когда мама лежала в постели или на диване, все на свете ее раздражало.
Что я разговариваю.
– Ты что, помолчать не можешь?
А если я молчала – что шевелюсь или верчусь.
– Ну хватит уже.
А если я молчала и сидела тихо, стараясь быть как можно более незаметной, ее раздражало мое присутствие.
– Почему бы тебе не пойти в сад или к себе в комнату?
Во время обеда на кухне была Анита. На закате приходил Порфирио – закрыть окна и зажечь камин. Когда он уходил, мама вставала и шла готовить полдник, и вот тогда-то с ней можно было поговорить.
– Ты помнишь тот день, когда пропала Ребека?
Эта тема всегда цепляла ее.
– Тот самый день – нет.
Иногда она что-нибудь рассказывала.
– Помню, Мариу и Лилиана какое-то время не ходили в школу.
– Долго?
Иногда она быстро теряла терпение.
– Не знаю, Клаудия. Может, неделю, может, месяц.
И тогда я оставляла ее в покое.
Однажды вечером мне удалось добиться от нее рассказа о тех днях. Некоторое время спустя после исчезновения Ребеки завуч по поведению, полная старая монахиня, явилась к ним в класс, чтобы предупредить, что на следующей неделе придут Мариу и Лилиана и чтобы никто не задавал им бестактных вопросов, а точнее, вообще никаких вопросов об исчезновении их матери.
– И они пришли?
– Да, точно такие, как всегда. С двумя косичками, и по ним не было видно, что плакали, – ни мешков под глазами, ничего такого.
– Ты им что-нибудь сказала?
– Я нет, но одна подружка положила руку Мариу на плечо и сказала, что ей очень жаль.
– А она что?
– Ничего.
– И не заплакала?
– Нет, а на перемене она мне сказала, что чувствует: ее мама жива.
Я распахнула глаза:
– Так и сказала?
– Да.
– А ты что?
Мама махнула рукой, как бы говоря – да, что-то там сказала, она то ли не помнила, то ли не хотела вспоминать, и я не стала настаивать.
Но за столом она вдруг без всяких вопросов вернулась к этой теме. Она ничего не сказала Мариу, объяснила мама, потому что сестры всюду ходили вместе, и невозможно было поговорить с Мариу без Лилианы, сдержанной и сухой: она всегда была рядом. Некоторое время мама молча жевала. Потом сказала, что узнавала все сплетни от бабушкиных партнерш по игре.
– А они что говорили?
– Ох, Клаудия, чего они только не говорили.
И больше ничего не добавила.
На следующий день она рано достала виски. За вторым бокалом, намазывая хлеб маслом, она разговорилась и рассказала мне, чтó говорили бабушкины приятельницы.
